Книга Психотомия, страница 209 – Игорь Артюхов

Куликов слегка пожал плечами:

— Ну, может, деду нездоровится. Давление скакнуло, а ты уже панику поднимаешь…

Веретенников почти беззвучно хмыкнул:

— Может быть, может быть… Но странно это. Реально волком на меня посмотрел… Никогда такого не было.

— Да ладно тебе, – пробормотал Куликов, не оборачиваясь. – Разберётесь. Главное, процесс у нас уже запущен. Препарат скоро будет у наших пациентов.

— Так-то оно так… Но у меня плохое предчувствие, – не унимался замминистра.

Куликов наконец покосился на него коротко, с лёгким раздражением.

— Из таких, как Саламандрыч, памятники отливают. Он нас всех переживёт и ещё на поминках наших заработает. Даже если он откинется прямо в сортире, контракты на закупки уже никто не отменит.

Эта мысль вроде как успокоила Веретенникова. Он ничего не ответил и лишь с тоской посмотрел на всё так же пустующее кресло в президиуме.

Но тут по залу пронеслось некое шумное движение, подобно ряби на воде. Сначала зашевелились в задних рядах: кто-то обернулся, кто-то привстал, кто-то толкнул локтем соседа, а шёпот пополз от дверей к сцене, нарастая, как шорох осыпающейся штукатурки. Квадратноголовый докладчик внезапно запнулся на полуслове, с удивлением глядя поверх очков. В дверях конференц-зала образовалась фигура.

Веретенников не сразу понял, что он видит, – мозг честно пытался сложить картинку, но она не складывалась. Красная юбка в складку была выше колен, а поверх неё надет белый фартук с кружевной оборкой. Белые гольфы, женские туфли – человек в них шёл осторожно, широко расставляя ноги и слегка покачиваясь, как и ходят люди, впервые в жизни надевшие каблуки. На голове пилотка, красная, со звёздочкой, из-под которой торчали два белых банта на тёмных волосах парика. На груди висело несколько советских значков с маленьким кудрявым Лениным.

Шокированный зал застыл и не дышал.

Лицо Генриха Соломоновича, на которое немного налипли волосы с женского парика, было бледно-серым, а глаза, которые некогда успевали зацепить взглядом всё и вся, теперь стали неподвижными, застывшими, устремлёнными куда-то вперёд. Рот плотно сжат, губы с неровно нанесённой помадой побелели по краям, а на лбу блестела испарина. Фельдман практически не моргал.

Куликов, сидевший рядом с замминистром, привставая, издал короткий сдавленный звук – что-то среднее между матерным удивлением и выдохом. Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как каблуки неровно стучат по паркету.

Секунду он стоял неподвижно, глядя в зал тем самым застывшим взглядом. Потом подошёл к лекторию, от которого негнущимися, восковыми шагами отошёл докладчик, и достал из-под фартука сложенный вчетверо листок. Руки у него немного тряслись. Фельдман, облизнув помаду на губах, посмотрел на свои наручные часы и начал читать, совершенно монотонно и без интонаций, стараясь при этом максимально придвинуться к микрофону.

— Онколог говорит пациенту: у меня для вас две новости. Плохая и хорошая… – Фельдман сделал паузу, посмотрев на оцепеневший зал, в котором перешёптывалось из всей массы всего пара человек, и продолжил: – Пациент говорит: давайте сначала плохую. Врач отвечает: у вас рак. Жить осталось неделю. Пациент говорит: а хорошая? Врач говорит: видите эту медсестру с огромными сиськами? Вижу, говорит пациент. Так вот её… ебу, ответил доктор.