Книга Психотомия, страница 119 – Игорь Артюхов

Спустя семнадцать лет отстранённого родительства Протасов внезапно «включился», превратившись в самого требовательного репетитора. Оказавшись в университете, Максим по привычке брёл по коридорам, как сомнамбула. Новые лица, новые предметы, новый ритм – всё это создавало иллюзию свежего старта, но только для отца. Леонид Никодимович теперь проявлял несвойственный ему ранее интерес, втискивая в свой график вечерние посиделки с сыном. Он видел: парень сидит над книгами, вроде бы зубрит, конспектирует. Заглядывая в тетради, ректор с растущей осторожной надеждой читал аккуратно выписанные Максимом определения и термины. Записи, конечно же, сразу обрывались, стоило довольному отцу захлопнуть за собой дверь.

Самым серьёзным полем битвы стала латынь. Дома воцарился почти сакральный спрос:

— Повтори суффиксы принадлежности! – требовал отец.

— -alis, -aris, -icus, -ivus… – сжавшись, монотонно бубнил Максим.

— Склонение «arteria»! Все падежи!

— Nominativus – arteria… Genetivus – arteriae… – голос сына оставался ровным, безжизненным.

Отец заставлял его декламировать названия костей, связок, мышц: «Os frontale! Musculus trapezius! Ligamentum cruciatum!» Максим стоял с остекленевшим взглядом, произнося слова без запинки. Леонид Никодимович с радостью констатировал: сын погрузился в гипнотический поток мёртвого языка. Раз справился с латынью – справится и со всем остальным. Отец, правда, не знал, что по невероятному свойству памяти Максима почти сразу все выученные слова выветривались, как только за ним захлопывалась дверь.

Правда, преподаватели на кафедрах видели иную картину, которую никто не решался донести до ректора. Студент Протасов-младший оставался для них «ни рыба, ни мясо» – тихий, незаметный, не блещущий способностями, но и не откровенный бездельник. Он вроде бы и старался, но как-то выборочно и недолго, неизменно оставаясь в хвосте серых середнячков. Никто, разумеется, не решался даже намекнуть вдохновенному ректору на невыдающиеся успехи его отпрыска: ведомости и зачётки послушно заполнялись оценками «хорошо» и «отлично».

А Протасов-старший, окрылённый кажущимися победами сына в латыни, вновь начал понемногу отстраняться, считая, что запущенный им механизм наконец отлажен и больше не требует ручного управления. Поэтому он с облегчением погрузился в пучину административных забот с ещё большим рвением. Тщательные вечерние проверки к концу первого семестра сошли на нет. Остался лишь тонкий мостик во втором семестре – отцовские занятия по латыни, на которых Максим рефлекторно пытался затеряться среди одногруппников. Но Протасов неизменно вызывал сына к доске первым. Удовлетворённо слушая, как тот, не моргнув глазом, чеканит «Vena jugularis interna» или «Nervus trigeminus», отец убеждал себя: главное заложено. Искра есть, а остальное приложится. Как говорится, Litterarum radices amarae, fructus dulces.

Эти еженедельные ритуалы и видимость успеха усыпляли отцовскую тревогу и подпитывали уверенность. Учебный год тёк, сменялись семестры, и постепенно Леонид Никодимович пришёл к выводу: главный рычаг воздействия найден. Латынь дисциплинировала ум, а дисциплина требует новой, практической ступени.

В системе координат ректора решение выглядело безупречно: если латынь – это теория и стройный каркас, то больничная палата – её живое воплощение. Где ещё постигать медицину, как не у постели больного? Спустя несколько дней, после короткого делового звонка главному врачу городской больницы, судьба Максима на ближайшие выходные была решена. Он успел только моргнуть, помешивая суп на семейном ужине, а открыл глаза уже в терапевтическом отделении в роли санитара.