Книга Хозяйка разрушенного поместья, страница 12 – Майя Саммер

Мы ехали еще двое суток. Дорога была плохой, карету кидало из стороны в сторону. Малышка, которую я назвала Линой, просыпалась и плакала. Ей было неудобно, голодно и страшно. Мне было ее жалко до боли в груди.

Но я не могла плакать. Потому что кроме Лины на меня смотрели еще двое подопечных.

Грета старалась быть полезной. Она качала Лину, когда я не могла. Делила скудный ужин — сухой хлеб и сыр, купленный в прошлой деревне. Она смотрела на меня с тихим доверием, и от этого становилось еще страшнее.

Митька молча сидел на козлах и правил лошадьми. Он был как дикий звереныш — настороженный, готовый в любой момент убежать. Но он оставался. Потому что другого выбора у него не было. А еще потому, что я дала ему хлеба. Настоящего, целую краюху. Он ел ее медленно, бережно, крошка за крошкой. И я видела, как в его глазах тает лед.

А еще была я. Тело, которое я носила, было слабым и непослушным. Оно болело после родов. Каждая кочка на дороге отзывалась тупой болью внизу живота. Кружилась голова. Руки дрожали от слабости.

Но это были не главные проблемы. Главная была — в чистоте. Вернее, в ее полном отсутствии.

После родов нужно было соблюдать гигиену. Но как это сделать в дороге? У нас не было ни тёплой воды, ни полотенец, ни сменного белья. Я чувствовала себя грязной, липкой. Это не только неприятно. Это было опасно. В этом мире, без антибиотиков, любая инфекция могла стать смертельной.

Я думала об этом всю первую ночь в дороге. Мы остановились на опушке леса. Грета уснула сразу. Митька устроился под каретой, завернувшись в старый кожух. А я сидела и смотрела на свой подол, испачканный в дорожной грязи и в крови.

И тут я вспомнила. Вспомнила не из своих знаний, а из знаний Фреи. В ее детстве была старая нянька, которая рассказывала сказки. В одной из них девушка, заблудившаяся в лесу, использовала мох. Мох-сфагнум. Он впитывает влагу, его использовали вместо бинтов. И еще — он обладал чем-то вроде целебных свойств. Не давал заводиться гнили.

Это было дико. Негигиенично по меркам моего старого мира. Но здесь, сейчас, это была единственная идея.

На следующей остановке, когда мы заехали в чащу, чтобы набрать воды из ручья, я осторожно спустилась с кареты. Ноги подкосились, но я удержалась.

— Грета, помоги мне собрать вот этот мох, — сказала я, показывая на мягкие зеленые подушки у корней сосен. — Тот, что светлее и рыхлее.

Грета смотрела на меня как на сумасшедшую.

— Зачем он вам, госпожа?

— Для чистоты, — коротко ответила я. — Собирай.

Мы набрали целую сумку. Мох был мягким, почти шелковистым. Пах лесом и сыростью. Потом, когда мы снова тронулись в путь, я задрала юбки и осторожно приложила пучок мха к телу. Он был холодным и влажным. Неприятно. Но через некоторое время стало легче.

Я объяснила Грете, что так можно ухаживать за собой в дороге. Она слушала, широко раскрыв глаза, потом кивнула.

— Бабушка моя так делала, — сказала она вдруг. — После того как родила. Говорила, мох от лихорадки бережет.

Значит, я угадала. В этом мире так делали. Просто знатная дама вроде Фреи об этом знала только со слов няньки.

Это открытие немного успокоило меня. Значит, я не сошла с ума. Значит, я начинаю понимать правила этого мира.

К концу вторых суток мы подъехали к последней деревне перед Альмиром. Она называлась Долгое. Была чуть больше предыдущей, но такая же бедная. Дым из труб висел низко, будто не хотел покидать это унылое место.