Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 4 – Надежда Соколова

Я помню первое утро, когда Тирра нашла в гнезде яйцо — маленькое, тёплое, ещё в пуху, ещё влажное, — и прибежала ко мне, держа его в ладонях, как сокровище, как что-то хрупкое и бесценное. Она сказала: «Валентина, смотри! Оно тёплое!» И я взяла его, и оно действительно было тёплое — живое, настоящее, — и я почувствовала, как что-то сжалось у меня в горле, как что-то подступило к глазам, и я не знала, что сказать, потому что слова были слишком малы для этого момента, слишком бедны для этого чувства. Я просто держала это яйцо в ладонях, и оно согревало меня — не только руки, но и что-то глубже, что-то внутри.

Коза пришла последней — одна, белая, с длинной шерстью, свисавшей клочьями, как старая шаль, и с упрямым характером, который чувствовался сразу: в том, как она стояла, расставив ноги, в том, как смотрела — прямо, дерзко, не мигая, — в том, как дёргала головой, будто отгоняя не только мух, но и все наши попытки её приручить. Она давала литр молока в день — немного, но достаточно, — и молоко у неё было особенное: густое, с лёгкой горчинкой, с запахом полыни и чего-то дикого, свободного, что не вытравишь ни хлевом, ни сеном. Ирма сразу начала делать из него сыр — мягкий, солёный, с травами, которые она собирала сама и знала по именам, как знают старых друзей, — и этот сыр расходился быстрее, чем мы успевали его делать, и я видела, как Ирма улыбается, когда её хвалят, и как она смущается, и как прячет улыбку в ладонях, но глаза её выдают. Шерсть мы пока не трогали — ждали весны, когда коза перелиняет, когда можно будет стричь, чесать, прясть, когда можно будет сделать из этого что-то нужное, тёплое, живое. Я смотрела на козу и думала: ещё один рот. Ещё один источник. Ещё одна жизнь. И нас — пятнадцать. Пятнадцать человек, которые едят, пьют, дышат, хотят, боятся, надеются. Пятнадцать судеб, связанных в один узел, в один дом, в одну зиму. И мы — вместе. И мы — справляемся. И от этой мысли что-то поднималось во мне — тихое, упрямое, почти гордое, — и я думала: «Мы справимся. Мы уже справляемся. Мы будем справляться».

А параллельно я учила их готовить сидр. Безалкогольный — тот, что пьют дети, старики, все, кому нельзя вина, тот, что согревает зимой и освежает летом, тот, что пахнет яблоками и корицей и чем-то ещё, чему нет названия, но что живёт в памяти тела, в памяти детства, в памяти другого мира. Я помню, как в первый раз я выжала сок из яблок — руками, через тряпицу, — и мои пальцы онемели от холода и усилия, и сок стекал по коже, липкий, золотистый, и я чувствовала его запах — свежий, острый, живой, — и Астрид смотрела на меня с недоумением, склонив голову набок, как смотрят на что-то непонятное, но интересное. Она спросила:

— Зачем? Из яблок делают варенье. Из яблок делают уксус. Из яблок делают вино. Но сок? Зачем сок?

В её голосе было не недоверие, а любопытство — жадное, нетерпеливое, то самое, которое я так любила в ней, — и я видела, как она ждёт ответа, как она готова понять, как она хочет понять. Я ответила:

— Попробуй.

И она попробовала. Осторожно, недоверчиво, как пробуют незнакомое, — и её глаза расширились, и она замерла, и я увидела, как что-то прошло по её лицу — удивление, узнавание, радость, — и она произнесла:

— Это… это другое.