Книга Причина бессонных ночей, страница 95 – Даша Коэн

Вот только я собиралась назло всем и Исхакову, в частности, сделать эту долбанную ставку, а сейчас уже вся словно задохнулась от ментальной, хлесткой пощечины этой уродливой реальности.

Меня хватило только на то, чтобы усмехнуться и повыше задрать свой нос, а затем крутануться на месте и, толкнув плечом Тимофея, ломануться куда глаза глядят. Но этому гаду, видимо, мало было для меня унижений в сегодняшний вечер.

Уже через пару секунд его рука, будто бы клешня чудовищного краба, намертво вцепилась в мое предплечье, заставляя остановиться и развернуть в его сторону.

— Какой же ты..., — тут же пошла я в атаку и змеей зашипела ему прямо в лицо, силясь словить благословенную ярость, а не позорную капитуляцию, где обида выжимает влагу из глаз по щелчку пальцев.

А Исхаков между тем оскалился, суматошно шаря по моему лицу каким-то непереводимым взглядом, будто бы больным и уязвимым. Не знала бы я, что Тимофей самый гадкий персонаж на всей планете, то решила бы, что мне не привиделось. А так...

— Какой?

— Мелочный урод!

— Я ничего ему не говорил, — зарычал он, подавшись ко мне еще ближе и нависая, как скала, а еще ошпаривая своим особенным ароматом, от которого по необъяснимой причине плавились мои многострадальные мозги.

— Конечно, не говорил. И как я могла усомниться? Так, только чуть-чуть похвастался подвигами, да? — позорно дрожащим голосом вытолкнула из себя я.

— Яна..., — еще больше сократил расстояние между нами, а я закончилась.

Сразу перед глазами, словно чумное облако, восстали мысленные образы, как именно он мог бы облить грязью мои первые томительно прекрасные моменты близости. И наслаждение, которое я ни с кем до него не испытывала.

Поцелуи.

Прикосновения.

Безмолвное согласие на все.

А он просто взял и спустил все это в унитаз. Бравурно и кичливо, с пеной у рта, поведал своим прихвостням о том, как разложил «неприступную» Золотову легко и без напряга. Сунул ей руку в трусы без предварительных расшаркиваний и дополнительных стимуляций в виде конфетно-букетного периода.

— Грабарки свои от меня убери, — дернула я плечом, высвобождаясь из этой невыносимой хватки и тут же делая шаг назад, — и больше никогда не смей ко мне прикасаться.

— Что, у Бони и Клайда вышла небольшая размолвка? — материализовался перед нами будто бы из ниоткуда Церенов, но Исхаков тут же рявкнул, затыкая его.

— Каха, на хер иди!

— Не вопрос, — поднял тот руки вверх и тут же исчез, но мне уже хватило.

Я развернулась и двинулась прочь, не видя ничего перед глазами из-за пелены накатывающих, как цунами, слез и мучительной горечи какого-то иррационального разочарования. Где, словно глупая гусыня, думала, что Исхаков хоть на пять процентов не прогнил еще до самого основания.

Ошиблась.

Спустя минуты три, не соображая как, я оказалась сидящей в кресле рядом с группой студентов, которые играли «Я никогда не...». Прислушивалась ко всеобщему веселью, но не слышала. И старалась не обращать внимания на того, кто вольготно развалился на диване напротив меня к всеобъемлющей радости Хлебниковой.

Она сразу же приосанилась и оттянула майку пониже, почти до сосков оголяя грудь и стреляя глазами в сторону Тимофея. А меня от этого очевидного дешевого предложения себя на золотом блюде едва не вывернуло. Я содрогнулась от отвращения и закатила глаза.