Книга В одну точку, страница 11 – Александр Фрост

— И?

— И он трижды посмотрел и не сделал, — сказал Астахов. — А сделал в декабре.

Шмелёв помолчал.

— Что изменилось в декабре?

— Мы приехали к нему в дом, — сказал Астахов. — Восьмого декабря.

Он посмотрел на обгоревшую стену.

— Он не поджёг мой дом, чтобы меня убить, — сказал он. — Я в нём не ночевал два месяца, и он это знал.

— Тогда зачем?

— Чтобы сжечь книгу, — сказал Астахов.

Ночью после пожара они с Пашкой сидели в машине во дворе на Восьмой Заводской и не поднимались наверх, потому что ни один из них не хотел в четыре стены.

Работал двигатель, потому что было минус двадцать.

— Брат, — сказал Пашка. — Я дом любил.

— Я знаю.

— Я в нём три года просидел, — сказал Пашка. — Я туда ходил как на работу. Я там за три года прочитал больше, чем за всю жизнь до этого.

Он смотрел в лобовое стекло.

— И знаешь, что самое поганое? — сказал он. — Я его любил не за книгу.

— А за что?

— За то, что меня туда пустили, — сказал Пашка.

Он потёр лицо.

— Мне было четырнадцать, когда дед не позвал, — сказал он. — Я это двадцать три года носил. А ты позвал и ключ сделал.

Он повернулся.

— И теперь дома нет, — сказал он. — И у меня в кармане ключ от дверцы, которая ведёт в подвал сгоревшего дома.

Астахов молчал.

— Не выбрасывай, — сказал он.

— Не выброшу, — сказал Пашка. — Я его на гвоздь повешу.

Он помолчал.

— Брат, а ты понимаешь, что он теперь придёт к тебе?

— Понимаю.

— Не к дому, — сказал Пашка. — Дома нет. К тебе.

— Понимаю.

Пашка выключил двигатель, потому что стало жарко, и в машине сразу стало слышно, как тикает остывающий металл.

— Я тебе одну вещь скажу, и ты не спорь, — сказал он. — Я с тобой.

— Паш.

— Не спорь, — повторил Пашка. — Я не про геройство. Я не полезу вперёд тебя и не буду ничего решать.

Он посмотрел на брата.

— Я про то, что ты четыре года всех отодвигал на шаг, — сказал он. — И я тоже был на шаге, только я думал, что это потому, что я торговец с рынка.

— Это не поэтому.

— Я знаю, — сказал Пашка. — Я в этом году понял, что это написано. Про узел и про то, что нельзя собирать.

Он сунул руки в карманы.

— Так вот, — сказал он. — Я не собранный, брат. Я родственник.

Он открыл дверь.

— Меня в эту строчку не запишешь, — сказал Пашка. — Я в ней с рождения.

Симоненко увезли к сестре в Ключи на третий день.

Она не хотела.

— Я тут сорок семь лет в бане, — сказала она. — Я в бане и поживу, там комната при кассе.

— Валентина Ивановна.

— Что «Валентина Ивановна»? — сказала банщица. — Мне шестьдесят пять лет, у меня за год сгорело два дома. Я, между прочим, начинаю думать, что дело во мне.

Она сказала это и сама засмеялась, и это было хуже, чем если бы она заплакала.

Астахов отвёз её сам — вернее, Пашка отвёз, а он сидел рядом.

У сестры в Ключах был дом, огород и внуки по выходным.

— Вы приезжайте, — сказала Симоненко на прощание. — Не по делу. Я вам пирог сделаю.

Астахов постоял у калитки.

— Валентина Ивановна, — сказал он. — Спасибо.

— За что?

— За книгу.

Банщица посмотрела на него.

— Я её не выносила, — сказала она. — Я вам это четыре раза говорила и следователю говорила.

— Я знаю.

— Так за что тогда спасибо?

Астахов помолчал.

— За то, что вы кормили его молоком, — сказал он. — Восемь месяцев. И ни разу меня не спросили.

Симоненко долго на него смотрела.