Книга В одну точку, страница 1 – Александр Фрост

Тетради он читал полтора месяца.

Тридцать девять штук: восемь клеёнчатых, рукой Кирилла Гнатюка, и тридцать одна общая, в клетку, рукой Ольги Терещенко, с девяносто пятого по этот август.

Он читал их в подвале, вечерами, по три-четыре часа, и Пашка читал вместе с ним, и они делали выписки на карточки, потому что иначе в этом было невозможно ориентироваться.

Ольга Тимофеевна вела записи не как дед и не как Гнатюк.

Дед писал дела: заявка, выезд, результат.

Гнатюк писал сомнения.

Ольга писала людей.

«12.03.2004. Скорая, вторая подстанция. Фельдшер, ок. 50, не стареет с 1998. Живёт при больнице. Не трогать, безвреден. Наблюдение прекратить.»

«7.11.2009. Рынок Заводская, сторожка. Мужчина, ок. 60. В городе с 1955 (по данным адресного). Наблюдение через палатку с 2020.»

«3.06.2013. Волоцк. Договор на уход за могилой матери, 25 лет вперёд. Уплачено».

За тридцать лет она описала сто девяносто восемь человек.

Из них тихих — семьдесят четыре.

Из них видящих — двадцать девять.

Из двадцати девяти живыми к этому году оставались четверо: она сама, Астахов, Гаевой и мужчина в Волоцке, о котором последняя запись стояла двадцать вторым годом.

— Брат, — сказал Пашка, когда они дошли до этого места. — Двадцать девять за тридцать лет.

— Двадцать девять.

— И двадцать пять умерли.

Астахов смотрел на карточки.

— Она писала не наблюдения, — сказал он. — Она писала некролог.

Клименко ждал ответа до ноября и в ноябре не дождался.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Я вам дал полтора месяца. Прошло два.

— Я помню.

— И?

Астахов сидел напротив, вытянув ногу — он уже ходил с тростью, купленной в аптеке и совершенно не похожей на палку Шмелёва с набалдашником.

— Артур Богданович, — сказал он. — Мне надо ещё три месяца.

— Почему?

— Потому что я не могу сейчас сесть в кабинет, — сказал Астахов.

Клименко откинулся.

— Объясните.

— Заместитель начальника отдела не выезжает, — сказал Астахов. — Он планирует, распределяет и отвечает. Это правильная работа, и я к ней когда-нибудь буду готов.

— Но?

— Но у меня сейчас есть то, чего нельзя передать, — сказал Астахов.

Клименко долго на него смотрел.

— Ваша большая версия, — сказал он.

— Да.

— Та, которая идёт фоном под все ваши дела третий год.

— Четвёртый.

Подполковник побарабанил пальцами.

— Хорошо, — сказал он. — Я вам скажу, что я думаю, а вы решайте.

— Слушаю.

— Я вам должность держать не могу, — сказал Клименко. — Мне её согласовали в области под фамилию, но если я до февраля не подам, её отдадут в другой отдел.

— Понимаю.

— Поэтому так, — сказал подполковник. — Я подаю на Дробота.

Астахов поднял голову.

— Он хороший работник, — сказал Клименко. — Не блестящий, но ровный. Он потянет.

— Он потянет.

— А вас, — сказал подполковник, — я оставляю там, где вы есть. Со всеми вашими запросами, вашим Радченко и вашей методикой, которую я в декабре разошлю по области под вашей фамилией.

Он посмотрел на Астахова.

— И я вас предупрежу один раз, — сказал он. — Это последний раз, когда я вас выбираю. Дальше я буду вас использовать.

Восемнадцатого ноября, во вторник, в шестнадцать сорок Астахову позвонили с незнакомого номера.

— Михаил Сергеевич?

— Да.

— Это Гаевой.

Голос у него был не такой, как всегда.

— Слушаю, Роман Валентинович.