Книга Третий пар, страница 17 – Александр Фрост

— Помню.

— Я тогда думала, что это разное, — сказала Нина Егоровна. — Что есть они, с их учётом и мировой, и есть кто-то ещё, отдельно. — Она положила пакет. — А теперь ты мне приносишь медь.

— Медь можно взять где угодно.

— Медь нельзя взять где угодно, — сказала мать. — Медь такая, со сточенным краем, лежит под порогами в этом городе двести лет, и её кладут те, кто знает. Я в девяносто восьмом свою в кошельке носила восемь месяцев.

Она отодвинула пакет на середину стола.

— Значит, это не отдельно, — сказала она. — Значит, они как-то связаны, и я двадцать восемь лет боялась не того и год назад тоже сказала тебе не то.

Астахов молчал.

— Я, знаешь, что поняла? — сказала Нина Егоровна. — Что я тебе плохой советчик, потому что я боюсь. Я всю жизнь боюсь, и я умею только две вещи: отвернуться и переживать.

— Мам.

— Не перебивай. — Она взяла его за руку — коротко, и тут же отпустила. — Ты у меня один остался, и я тебе год назад велела рассказать первой, когда решишь. Я это отменяю.

— Почему?

— Потому что я поняла, зачем просила, — сказала мать. — Я не хотела знать. Я хотела успеть отговорить.

Она встала и отнесла чашки в раковину.

— Решай сам, — сказала она оттуда. — И не рассказывай мне заранее. Расскажешь, когда сделаешь.

Астахов убрал монеты в карман.

— Мам. Один вопрос.

— Ну?

— В девяносто восьмом, когда он приходил к деду. Вы говорили, что он был один.

Нина Егоровна закрыла воду.

— Он и был один, — сказала она. — В доме.

— А на улице?

Мать долго стояла спиной.

— Я в окно смотрела, — сказала она наконец. — Я тебе год назад рассказала: он шёл к автобусу и не проваливался в наст.

— И?

— И у калитки Симоненко стояла женщина, — сказала Нина Егоровна очень ровно. — Я про неё двадцать восемь лет не вспоминала, Миша. Ни разу. Вот сейчас ты спросил — и она появилась, как будто её мне включили.

Она повернулась.

— Я даже не могу тебе сказать, была она молодая или нет, — сказала мать. — Я помню, что она стояла и смотрела в другую сторону.

Двадцать восьмого марта, в субботу, Астахов приехал на Тополиную в шесть вечера.

У калитки стояла женщина.

Ей было лет тридцать пять, она была в городском пальто, не по слободской грязи, и она стояла так, как стоят люди, которые ждут давно и не решаются уйти.

— Вы Михаил Сергеевич? — спросила она.

— Я.

— Мне вас Пётр Никодимович назвал, — сказала она. — Сторож с рынка.

Астахов остановился в двух шагах.

— По какому вопросу?

Женщина открыла рот и не сразу нашла слова.

— У меня в доме кто-то живёт, — сказала она. — Я не сумасшедшая. Я работаю бухгалтером, у меня двое детей, я к врачу ходила осенью, у меня всё в порядке.

— Как вас зовут?

— Оксана. Оксана Дорош.

Астахов молчал ровно секунду дольше, чем следовало, — фамилия была не редкая, но он всё равно её отметил.

— Он не злой, — сказала женщина торопливо. — Он не злой, я не жалуюсь. Он у нас третий год. Он просто в декабре стал... я не знаю, как сказать. Другим.

— Заходите, — сказал Астахов.

Он открыл калитку и пропустил её вперёд.

Уже на крыльце, доставая ключи, он обернулся и посмотрел на улицу.

В сумерках, метрах в сорока, у оврага, стоял человек.

Он стоял неподвижно, руки в карманах, и смотрел на дом.

Астахов сделал шаг с крыльца, и человек повернулся и пошёл к гаражам — не торопясь, не оглядываясь, обыкновенным шагом.

За ним по мокрому мартовскому снегу оставались следы.

Обыкновенные, глубокие, тридцать восьмого размера.