Книга Третий пар, страница 12 – Александр Фрост

Гладун Артём Петрович вышел из дома двадцать третьего декабря в двадцать один сорок и поехал в Ключи.

Он поехал на своей машине — «Форд Фокус», серый, две тысячи пятнадцатого года, — и вёл её ровно, соблюдая скорость, и на выезде из города заправился и купил в магазине при заправке бутылку воды и шоколадку.

За ним шли две машины.

В двадцать два семнадцать он остановился на Заречной, не доезжая до дома Ярчука двести метров, и заглушил двигатель.

Он просидел в машине сорок минут.

— Мишань, — сказал Шмелёв в рацию из второй машины. — Он не выходит.

— Вижу.

— Может, он просто сидит.

— Может, — сказал Астахов.

В двадцать три ноль две Гладун вышел.

Он открыл багажник, достал оттуда что-то и пошёл к дому, не по дороге, а вдоль забора, по снегу.

Его взяли у калитки.

Он не сопротивлялся. Он вообще ничего не сделал — только сел на снег, когда ему сказали, и сидел, глядя перед собой, пока щёлкали браслеты.

В его руке был монтажный ключ на тридцать шесть.

В багажнике лежали канистра с бензином и моток верёвки.

Он давал показания четверо суток.

— Отец мне позвонил в ноябре, — сказал он на вторые. — Сказал: приходил Ярчук. Сказал: он всё знает.

— И вы решили.

— Я ничего не решал, — сказал Гладун. — Я месяц ходил и не спал. Я думал, что отец что-нибудь придумает, он всегда придумывал.

— А потом отца не стало.

— А потом отца не стало, — сказал Артём Гладун. — И я понял, что теперь я один.

Он поднял голову.

— Мне сорок один год, — сказал он. — У меня жена, двое детей, старшая в институт поступает. Я двадцать два года работаю и двадцать два года ни разу не превысил скорость, вы можете проверить.

— Я проверил, — сказал Астахов. — Ни одного штрафа за двадцать два года. Это редкость.

— Вот именно, — сказал Гладун. — Вот именно.

Он посмотрел на свои руки.

— Я в две тысячи третьем полтора года не мог спать, — сказал он. — Отец мне сказал: сиди тихо, я всё сделал. И я сидел. А потом привык.

— Вы знали, кого сбили?

— Я узнал фамилию через три дня, — сказал он. — Из газеты. Ярчук Роман Григорьевич, двадцать три года.

Он замолчал.

— Артём Петрович, — сказал Астахов. — По эпизоду две тысячи третьего года срок давности истёк одиннадцать лет назад.

Гладун поднял голову.

— Что? — сказал он.

— Вас нельзя привлечь за смерть Ярчука Романа, — сказал Астахов. — Ни сейчас, ни когда-либо.

В кабинете стало очень тихо.

— То есть я двадцать два года... — начал Гладун и не договорил.

— Двадцать два года вы боялись того, чего можно было не бояться последние одиннадцать лет, — сказал Астахов. — И в декабре взяли канистру и поехали в Ключи, чтобы это скрыть.

Гладун Артём Петрович закрыл лицо руками, и допрос пришлось прервать на двадцать минут.

Письмо от Кислицына пришло перед Новым годом.

Тот же конверт, другой штемпель — Астахов опять посмотрел на него один раз и не запомнил.

«Майор.

Я жив, устроился, работаю. Где — не пишу.

Мне сообщили про баню. У нас, как вы понимаете, свои способы, и они по-прежнему медленные.

Пишу, чтобы объяснить одну вещь, которую вы, я думаю, поняли не до конца.

Банный жилец не «помог следствию». Он не понимает, что такое следствие. Он даже не понимает, что человека убили, — он понимает, что в его дому сделали чужое.

Он положил вещь на видное место, потому что так делают уже очень давно, и мы все знаем, что так делают. Это не просьба и не донос. Это, если хотите, объявление.