Книга Чужое железо, страница 2 – Александр Фрост

— Враги?

— Смеёшься? Он гвоздями торговал.

Астахов взял карточку.

— Кто наследует место?

— Никто. Аренда прекращается. — Шмелёв пожал плечами. — Мишань, я с утра думаю: за что человека убивают на рынке в семь утра? За кассу. Касса цела, у него в кармане шесть тысяч. За место. Место копеечное. За долг. Долгов нет, я проверил, он даже кредит не брал ни разу в жизни.

— Совсем ни разу?

— Совсем. — Шмелёв поднял голову. — И вот это как раз странно. Пятьдесят четыре года мужику. Ни кредита, ни ипотеки, ни машины, ни штрафа, ни привода. Он вообще нигде не оставил следа, кроме аренды и общежития.

Астахов долго молчал.

— Костя. Паспорт где?

— В деле. — Шмелёв достал пакет. — Обычный, старого образца, выдан в тысяча девятьсот семьдесят девятом, потом менян в две тысячи втором по возрасту.

— Кем выдан?

Шмелёв прочитал.

— Отделом внутренних дел Заозёрского района, — сказал он. — Это область, туда четыре часа ехать. Посёлок Заозёрье.

Комнату Хвощина в общежитии на Литейной осматривали в среду.

Она была маленькая, чистая и пустая так, как бывают пусты комнаты людей, которые ничего не покупают.

Койка, застеленная по-солдатски. Тумбочка. Электрочайник. На подоконнике — три стеклянные банки с гвоздями, рассортированными по размеру.

В шкафу висели двое брюк и три рубашки.

— Ни одной фотографии, — сказала Лида, проходя вдоль стены. — Миш, ты понимаешь? Пятьдесят четыре года мужику, и ни одной фотографии. Ни его, ни чужой.

— Документы?

— В тумбочке. Паспорт, полис, трудовая. — Она подняла пакет. — Трудовая начата в восемьдесят третьем. Первая запись — Заозёрская мебельная фабрика, столяр.

Астахов открыл тумбочку сам.

Под трудовой лежала жестяная коробка из-под чая.

Он открыл её.

Внутри лежали шесть медных заготовок — потемневших, со сточенным с одного края краем, точно таких же, как две, которые он с мая носил во внутреннем кармане.

Астахов очень аккуратно закрыл коробку.

— Что там? — спросила Лида.

— Мелочь, — сказал он. — Старая.

Он записал её в опись как «изделия из металла, 6 шт.» и в тот же вечер, оформив изъятие по всем правилам, поставил коробку на полку в подвале на Тополиной, рядом с дедовой жестянкой, и стоял перед ней минут десять.

Шесть штук.

Хвощин Аркадий Матвеевич, торговец скобянкой, восемь лет стоял в шестом ряду и клал под порог откуп.

Что бы это ни значило, это значило одно: он знал.

— У нас три версии, — сказал Астахов Гурьеву в четверг. — Первая: конфликт на рынке, не выявлен. Вторая: случайное нападение, но ничего не взято. Третья: убийца пришёл конкретно к нему и ждал полчаса.

— Третья, — сказал Гурьев не задумываясь. — Он ждал в закутке, куда не ходят. Он знал, что Хвощин туда придёт.

— Хвощин туда ходил каждое утро, — сказал Астахов. — Курить. Соседи по ряду подтверждают: приезжает в шесть сорок, разгружает, потом уходит за поддоны на десять минут.

— Значит, за ним смотрели.

— Значит, за ним смотрели, — согласился Астахов.

Гурьев побарабанил пальцами.

— Орудие?

— Не найдено. Трёхгранное, узкое.

— Как в феврале?

Астахов посмотрел на него.

— Валерий Тимофеевич, вы читали дело по промзоне?

— Я все твои дела читаю, — сказал Гурьев. — Год до пенсии, майор, мне больше делать нечего. — Он сцепил пальцы. — Так вот, я скажу тебе вещь, которую ты не хочешь слышать. Если у меня по городу за полгода два трупа от одинакового редкого орудия, а по первому сидит человек, который признался, — то у меня либо два разных дела с совпадением, либо в феврале сел не тот.