Книга Чужое железо, страница 6 – Александр Фрост

Он поднялся наверх, вышел на крыльцо и постоял в темноте.

Дом на Тополиной стоял последним на улице; за оврагом светились гаражи, у соседей лаяла собака, и августовская ночь пахла остывшей пылью и чьим-то поздним костром.

Астахов обошёл дом кругом — медленно, по всему периметру, — и осмотрел все четыре стены, оба крыльца, окна и калитку.

Насечек не было.

Ни свежих, ни старых, кроме тех трёх, что появились на столбе калитки в ноябре и которые он с тех пор не трогал.

Он вернулся, запер дом и по дороге к машине вдруг понял, что впервые за год проверил свой собственный дом не так, как проверяют место преступления, а так, как проверяют жильё.

Никодимова Петра Никодимовича Астахов нашёл в сторожке на рынке вечером в субботу.

Сторожка была два на три, с окном на ворота, электроплиткой и продавленным диваном. На стене висел календарь за прошлый год и вырезанная из журнала фотография речного берега.

— Опять вы, — сказал Никодимыч. — Я всё рассказал.

— Пётр Никодимович, я не про Хвощина.

— А про что?

Астахов сел на табурет и положил на стол между ними медную заготовку — свою, тёплую.

Никодимыч посмотрел на неё.

Он не отшатнулся, как Пашка в марте. Он сделал другое: закрыл глаза и посидел так секунды три, будто у него отпустило что-то, что болело давно.

— Ну наконец-то, — сказал он.

— Пётр Никодимович.

— Я уж думал, никого не осталось. — Сторож открыл глаза. — Я в апреле в Слободу ездил, к дому вашему. Постоял у калитки и ушёл. Замок висит, трава по пояс. Я решил — всё, кончился род.

— Не кончился.

— Вижу, — сказал Никодимыч. Он посмотрел на Астахова внимательно, снизу вверх. — Вы который? Егора Кузьмича внук?

— Внук.

— А который? Их двое было.

— Я старший. Пашка — двоюродный.

— Пашку знаю, — сказал сторож, и лицо у него закаменело. — Пашка тут стоял полгода в третьем ряду.

Астахов не пошевелился.

— Расскажите, — сказал он.

Никодимыч встал, налил в чайник воды из бутыли, поставил на плитку и только потом заговорил.

— Нас тут было немного, — сказал он. — Тихих. Вы знаете это слово?

— Знаю.

— Ну вот. Тихие. Мы не лезем, нас не трогают. — Он сел обратно. — Хвощ гвоздями торговал. Зинаида Львовна в аптеке. Оля в филармонии, пальто принимала. Юра двор метёт. Аркаша на скорой. И я вот тут сижу с семьдесят восьмого года, сторожу этот рынок, когда его ещё колхозным звали.

— Вы все знакомы?

— Не то что знакомы. — Никодимыч подумал. — Мы друг друга видим. Как вы, наверное. Встретились на улице, кивнули и разошлись. У нас не принято собираться, это опасно.

— Почему?

— А потому и опасно, — сказал он, — что теперь троих нету.

Чайник зашумел.

— Пётр Никодимович. Кто вас может знать по списку?

Сторож долго молчал.

— Список у нас не пишут, — сказал он. — Никогда. Ни мы, ни ваши. Егор Кузьмич и тот не писал — он в книгу писал породу, а не адреса. Я его спрашивал однажды: Кузьмич, а чего ты нас не переписываешь? Он сказал: перепишу — и кто-нибудь найдёт.

— И всё-таки кто-то нашёл.

— Кто-то нашёл, — сказал Никодимыч.

Он снял чайник с плитки.

— Я вам одну вещь скажу, — проговорил он, наливая. — Я семьдесят лет тут живу. Нас за это время убивали трижды. В тридцать восьмом — не буду рассказывать. В шестьдесят первом — по глупости, деревенские. И вот сейчас.

— Чем отличается сейчас?