Книга Три имени, страница 17 – Александр Фрост

— Я не про это, — сказал Ильчук. — Я про то, что вы уже пять раз приходили и пять раз стояли в прихожей. Может, вы сядете?

В конце июля Астахов поехал к матери.

Нина Егоровна встретила его на балконе, среди ящиков с петуниями, и первым делом сказала:

— У тебя рубашка мятая.

— Жара.

— У всех жара, а мятый ты. — Она вытерла руки. — Заходи, у меня окрошка.

Они ели окрошку, и мать рассказывала про библиотеку, где в июне отключали свет, и про соседку, которая завела вторую кошку и теперь скандалит с третьим этажом.

Потом она убрала тарелки и села напротив.

— Ну, — сказала она.

Астахов достал пакет и вынул холодную монету.

Он положил её на стол буквой вверх.

Нина Егоровна посмотрела.

Она смотрела долго — так долго, что Астахов начал жалеть, — а потом взяла её и сжала в кулаке.

— Она всё метила, — сказала мать. — Всё подряд. Ты помнишь, она в третьем классе на дверном косяке нацарапала, чтобы никто не смел выше её отметки вставать.

— Помню.

— Я эту царапину два раза закрашивала. — Нина Егоровна разжала руку и посмотрела на монету. — Холодная.

— Всё время.

— А твоя?

— Тёплая.

Мать положила медь обратно на клеёнку.

— Значит, разговор с ней закончен, — сказала она. — А с тобой идёт.

— Мам, я не за этим приехал.

— А за чем?

— Я хотел, чтобы ты знала, что она у меня, — сказал Астахов. — И что мне её отдали. Не подбросили. Отдали.

Нина Егоровна кивнула.

— Ты решил? — спросила она.

— Нет.

— И правильно, — сказала она. — Не спеши. Он двести лет ждёт, подождёт ещё.

Она встала, отнесла тарелки и, стоя спиной, сказала:

— Миш. У меня к тебе просьба.

— Какая?

— Ты когда решишь — что бы ты ни решил, — скажи мне сначала. — Она повернулась. — Не потому, что я буду отговаривать. Я не буду. А потому, что я в марте прошлого года не спросила у дочери, что у неё в кармане, и с тех пор мне это не даёт спать. Второй раз я так не хочу.

— Скажу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она кивнула и стала мыть посуду, и Астахов остался сидеть на кухне, где пахло укропом и где на подоконнике стояла рассада, которую в июле уже некуда было сажать.

Тридцатого июня Астахов приехал на Полевую, во двор дома восемнадцать.

Литвин домётывал полосу вдоль газона. Было восемь вечера, жара наконец спала, и на лавочках сидели все, кто мог сидеть.

— Товарищ майор.

— Гордей Никитич.

— Взяли? — спросил Литвин.

— Взяли.

Дворник кивнул и продолжил мести.

— А Ефим Ефимович?

— Жив. Ходит к врачу. Давление за месяц упало на двадцать единиц.

— Ну и слава богу, — сказал Литвин.

Он домёл до угла, аккуратно собрал мусор на совок, ссыпал в мешок и только потом сел на лавочку.

Астахов сел рядом.

Они посидели молча минуты две.

— Спросите уже, — сказал Литвин.

— Что?

— То, зачем приехали. Вы ко мне не про Ефима Ефимовича приехали, у вас лицо другое.

Астахов достал из внутреннего кармана пакет и вынул из него две медные заготовки.

Он положил их на лавочку между ними.

Литвин посмотрел, но не тронул.

— Это не по моей части, — сказал он.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Одна из них, — сказал Астахов, — принадлежала моей сестре.

Он взял вторую — холодную — и повернул её к свету.

На гурте, там, где не было проточины, была нацарапана буква.

«Н».

Кривая, наспех, чем-то острым — так метили вещи в детстве, когда в семье двое и обоим одинаковые ранцы. Настя ставила «Н» на всём: на пенале, на велосипедном звонке, на ручке зонта.