Книга Три имени, страница 11 – Александр Фрост

Дед знал.

Дед написал это в девяносто четвёртом году — за три года до мировой, — и написал так, будто искал вещуна всю жизнь и не нашёл.

А вещун в это время мёл двор на Полевой, в четырёх километрах от дома на Тополиной, и ходил в милицию, и его били в девяносто первом.

Астахов закрыл книгу.

Утром он пошёл к Гурьеву и попросил освободить Литвина.

— Основания?

— Двое суток истекают в десять. Оснований для меры пресечения нет, потому что нет состава.

— А третий из списка?

— Жив, — сказал Астахов. — И я хочу, чтобы он таким остался.

Гурьев посмотрел на него.

— Ты во что-то влез, — сказал он. — Опять.

— Валерий Тимофеевич, я прошу три вещи. Первое: отпустить Литвина сегодня. Второе: дать мне неделю на Балашова Ефима Ефимовича — не как на потерпевшего, а как на объект.

— В смысле?

— В смысле проверить его окружение, — сказал Астахов. — Тихо, без него самого.

— Основание?

— Оперативная необходимость. Если хотите — я оформлю как проверку по сообщению о готовящемся преступлении. Заявление Литвина зарегистрировано, срок проверки идёт, я в своём праве.

Гурьев задумчиво постучал ручкой.

— Хитро, — сказал он. — Мне не нравится, но хитро. Третье что?

— Третье. — Астахов помолчал. — Если через неделю Балашов будет жив и я ничего не найду, я приду и напишу рапорт, что проверка результатов не дала, и вы мне за неё выпишете. И это будет справедливо.

Гурьев неожиданно усмехнулся.

— Вот за это я тебя и держу, — сказал он. — Иди. Неделя.

Литвина выпустили в десять пятнадцать.

Он расписался, забрал сумку и шнурки, пересчитал деньги в кошельке — сто восемьдесят рублей, — и всё это делал так спокойно, будто выходил из поликлиники.

Во дворе управления его ждал Шмелёв, куривший в тени единственного дерева.

— Гордей Никитич, — сказал он. — Я вас подвезу.

— Мне на автобусе три остановки.

— Автобус тридцать восемь минут ходит, я расписание знаю, я на нём в детстве в музыкалку ездил, — сказал Шмелёв. — Садитесь.

Литвин сел.

Они проехали два квартала молча.

— Гордей Никитич, а можно вопрос? — сказал Шмелёв.

— Можно.

— От меня тянет?

Литвин посмотрел на него.

— Нет, — сказал он.

— А вы точно посмотрели?

— Я на вас три дня смотрю, — сказал Литвин. — Не тянет.

Шмелёв выдохнул и вдруг засмеялся — с явным облегчением, которого сам от себя не ожидал.

— Ну и слава богу, — сказал он. — А то я, знаете, всю ночь думал: спрошу или не спрошу. Решил: не спрошу, я же взрослый человек, я в это не верю. А потом сел в машину и спросил.

— Все спрашивают, — сказал Литвин. — Кто верит, кто не верит — все спрашивают. Я поэтому и не рассказываю.

Шмелёв остановился у дома восемнадцать по Полевой.

— Гордей Никитич.

— Что?

— А если бы тянуло, — сказал Шмелёв, — вы бы сказали?

Литвин уже открыл дверь, но остановился.

— Сказал бы, — ответил он. — Обязательно. И вы бы меня за это возненавидели, и я бы всё равно сказал. У меня выбора нет, я так устроен.

Он вышел и наклонился к окну.

— А вот ваш майор, — сказал он, — меня про себя не спросил. Ни разу.

— Он такой.

— Он не такой, — сказал Литвин. — Он просто уже знает ответ.

Балашов Ефим Ефимович, шестидесяти восьми лет, владел сетью моек «Автоблеск»: семь точек по городу, тридцать четыре человека в штате, оборот, по данным налоговой, чуть больше девяноста миллионов в год.