Онлайн книга «Код мессии»
|
— Можешь мне сказать, почему он так решил? Хеликс пожал плечами и уже готов был ответить, когда Бернард, с красным от гнева лицом, вскочил на ноги и указал на дверь: — Немезида, разговор окончен! Свои снимки и записи оставишь нам, а сама немедленно покинешь отель! Мария резко повернулась к Поборнику Второго императива и, утратив свою обычную осторожность и сдержанность, позволила своим чувствам вылиться в ледяной взгляд. Этот взгляд был полон презрения. Она уже собралась уходить, когда заметила, что его маленькие глазки вдруг заморгали и скользнули в сторону. Она повернулась к Хеликсу и, кивнув ему, попрощалась: — До свидания, брат Хеликс. — До свидания, оперативник Немезида, — кивнул он ей в ответ. Она стремительно прошла мимо Бернарда и покинула номер. В тот же день позднее. Лондон В ту ночь Мария Бенарьяк не могла уснуть. Лежа — без одежды, голая — в своей одинокой постели, в Лондоне, она чувствовала себя раненым зверем. Она не могла припомнить, когда ей было так одиноко — с тех пор как ее увезли с Корсики. Спать она легла, как всегда, при свете, но сегодня, несмотря на горящие над ее головой четыре мощные лампы плюс еще шесть направленных, локального освещения, убирающих тени, она не могла изгнать мрак, клубящийся в голове. До того как доктор Картер ушел от возмездия, отец Изекьель всегда приглашал ее к себе, обращался с нею ласково и с уважением. Она была его любимицей. Избранной. А теперь святой отец избегал ее, оставив все контакты с нею брату Бернарду, который ее и не понимал, и не ценил. И во всем этом виноват доктор Картер. Только уничтожив его, она сможет все исправить. В этом она уверена. Только тогда она сможет снова ощутить всепоглощающую любовь святого отца, только тогда будет знать, что ее ценят, что она — любимый член семьи. Она протянула руку к столику и нащупала нож. От прикосновения к холодной стали клинка по телу прокатилась волна страха и возбуждения, волна, заглушившая снедавшие ее заботы и обещавшая освобождение. Пальцы сжали рукоять. Она взяла нож и подняла его над головой. Осмотрела кривое лезвие и большим пальцем другой руки провела по его заточенному острию. Чуть нажала. Из ранки на пальце выступила капелька крови. Стараясь не моргнуть, она смотрела, как капля увеличивается в размерах, пока теплая кровь не сорвалась из ранки и не попала ей в открытый глаз. Затем твердой рукой она передвинула нож ниже, туда, где виднелись свежие, едва успевшие зажить шрамы. Не глядя вниз, она прижала кривое бритвенно острое лезвие к правому бедру и начала медленно его покачивать, пока не пришла острая боль, пока не разошлась вспоротая кожа и из раны не начала хлестать кровь. * * * Это случилось за день до ее пятнадцатилетия, когда Марию внезапно вызвала к себе мать Клеменца, мать-настоятельница, возглавлявшая сиротский приют близ Кальви, на Корсике. Строгая и суровая матрона не сделала и попытки скрыть свою нелюбовь к Марии, когда та, нервно спотыкаясь, вошла в ее кабинет и остановилась перед внушительных размеров письменным столом. Мать Клеменца была толстой и носила толстые очки, которые, казалось, лежали на ее круглых, толстых щеках. Очки придавали ее глазам, с нависшими над ними тяжелыми веками, неприятное, злобное выражение. Она была похожа на гигантскую жабу, напялившую на себя пышные одежды и усевшуюся за столом в ожидании мух, чтобы их сожрать. А когда эта жаба остановила на ней свой взгляд и заговорила, девочке показалось, что ее острый розовый язык вот-вот вывалится из пасти и угодит прямо в нее, в Марию. |