Книга Опознание, страница 39 – Алексей Градов

— А ну-ка, подожди, — пробормотал эксперт. Он осторожно, чтобы не раскрошить, извлек комок, перенес его на белую салфетку и взял в руки скальпель. — Это не пластик. Слишком плотная структура. И он не сгорел, а только обуглился снаружи.

Короткими, точными движениями Шведов начал счищать нагар. Черная корка отваливалась мелкими чешуйками. Под ней проступил тусклый блеск прямоугольного корпуса. Это был старый, массивный предмет из черного термостойкого карболита — материала, который использовался в советской промышленности и отличался феноменальной жаропрочностью. На верхней панели угадывались контуры полурасплавленного стекла, под которым виднелся блеклый, неработающий жидкокристаллический экран.

— Это не телефон и не часы, — нахмурился Кисляк, склоняясь над столом.

Шведов перевернул предмет пинцетом. На задней панели, чудом уцелевшей от прямого воздействия пламени, сквозь въевшуюся сажу проступила штампованная заводская надпись и выцветший желтый треугольник с черным трилистником — знаком радиационной опасности.

— «Белла», — тихо, с неожиданной теплотой произнес Шведов, откладывая скальпель. — Индивидуальный бытовой дозиметр-радиометр. Выпуск тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

Эксперт поднял глаза на Гранина. В его взгляде читалось глубокое, тяжелое понимание. — В начале девяностых такие приборы массово выдавали рабочим цеха утилизации радиоактивных отходов на нашем химкомбинате. Там тогда произошла серьезная утечка, собирали ликвидаторов. Многие из тех парней потом потеряли здоровье, спились, оказались на улице. Этот прибор не из тех вещей, которые случайно завалялись в кармане модного архитектора. Это личная вещь. Талисман, с которым ликвидатор не расставался даже на дне жизни.

Гранин смотрел на черный карболитовый прямоугольник. Пазл сошелся окончательно, с лязгом защелкнув все недостающие звенья. Бродяга «Вьюн», чью личность раскопал Кисляк, был в прошлом рабочим химкомбината. Он носил этот дозиметр в нагрудном кармане как единственное напоминание о прошлой, настоящей жизни, где он был кому-то нужен, где совершал мужской поступок. Липинский, брезгливо переодевая одурманенного бродягу в свой служебный пиджак, даже не стал проверять внутренние карманы старых лохмотьев, просто бросив их на сиденье вместе с телом перед тем, как чиркнуть спичкой.

Безликий труп в морге окончательно обрел лицо, историю и имя. Это больше не был абстрактный «неизвестный» или «объект номер сорок два». Это был конкретный, живой человек, цинично принесенный в жертву чужой жадности.

Гранин медленно выпрямился. Его лицо превратилось в каменную маску, лишенную малейших эмоций. Он долго смотрел на спасенный из огня прибор, затем перевел тяжелый, свинцовый взгляд на Шведова и Кисляка.

— Его звали Григорий, — голос майора прозвучал глухо, вибрируя от сдерживаемой, ледяной ярости. — И за его смерть Липинский ответит по всей строгости. Если он еще жив.

Район закрытого химкомбината встретил их глухой, неприкрытой безнадежностью. Депрессивная окраина Островска представляла собой гигантское кладбище советской индустриальной мощи, давно отданное на откуп мародерам, диким собакам и безжалостному приморскому климату. Полуразрушенные кирпичные цеха зияли черными провалами выбитых окон, сквозь которые беспрепятственно гулял ледяной ветер с залива, высекая из ржавой торчащей арматуры тоскливые, заунывные звуки. Повсюду тянулись толстые, покрытые лохмотьями гниющей стекловаты трубы теплотрасс, похожие на вспоротые кровеносные артерии мертвого бетонного исполина. Под жесткими подошвами ботинок чавкала токсичная, непролазная жижа из мокрого шлака, битого стекла и мазута, а в стылом ноябрьском воздухе намертво повис тошнотворный, кислый запах серы, жженой резины и застарелого гнилого мусора.