Книга Опознание, страница 24 – Алексей Градов

Гранин не перебивал. Он дал биологу выкричаться, дождался, пока эхо истерики стихнет в бетонных стенах камеры, и лишь потом медленно, чеканя каждое слово, произнес:

— Значит, вы считаете, что он заслужил. Хорошо. А теперь, Дмитрий Сергеевич, послушайте меня очень внимательно. И постарайтесь не отворачиваться.

Майор наклонился чуть вперед, его немигающий взгляд пригвоздил Валуева к скамье. — Три ночи назад на четырнадцатом километре кто-то загнал микроавтобус в кювет. Человека, который сидел внутри, перед этим, скорее всего, накачали транквилизаторами или избили до полусмерти. Затем салон щедро полили промышленным растворителем и бросили спичку. Температура в очаге достигала восьмисот градусов. Знаете, что происходит с человеческим телом при такой температуре, биолог?

Валуев судорожно сглотнул, его показная бравада начала стремительно таять. Он попытался отвести глаза, но Гранин не позволил.

— Я вам расскажу, — голос следователя звучал монотонно, как зачитываемый приговор. — Мышечная ткань спекается с одеждой в черный панцирь. Кожа лопается по швам. Черепная коробка трескается от вскипающей внутри спинномозговой жидкости. Жир плавится и питает огонь, как воск в свече. А когда человек приходит в сознание от невыносимой боли — потому что транквилизатор перестает действовать от болевого шока, — он не может кричать. Потому что его голосовые связки сгорают при первом же вдохе раскаленного воздуха вместе с легкими. Мы нашли на водительском сиденье скорченный угольный манекен без лица.

Биолог побелел. На его лбу выступила крупная испарина. Губы затряслись, он шумно и прерывисто втянул воздух, пытаясь отогнать тошноту. Его радикальный идеализм, построенный на громких лозунгах и картонных макетах, с треском разбился о тошнотворный, липкий физиологический кошмар реального убийства.

— Я… я этого не делал, — прошептал Валуев, хватаясь тонкими пальцами за край железного стола, словно боясь упасть. — Клянусь. Я никого не сжигал.

— Но вы же сами только что сказали, что он заслужил этот ад, — безжалостно продолжал Гранин. — Это фигура речи! Метафора! — биолог сорвался на визг. Его вырвало бы прямо на пол, если бы в желудке была хоть какая-то пища; вместо этого тело сотряс сухой, болезненный рвотный спазм. — Я просто хотел напугать его! Я пришел к его дому сегодня, чтобы наклеить листовку на лобовое стекло его машины. Облил забор растворителем, да. Хотел чиркнуть спичкой, чтобы привлечь внимание. Но убивать… Господи, нет! Я никогда в жизни…

Гранин откинулся на спинку скрипучего табурета. В глазах биолога плескался первобытный, неподдельный ужас. Человек, способный хладнокровно организовать сожжение и подменить труп, не стал бы так ломаться от одного только словесного описания ожогов. Валуев был классическим дилетантом-истериком. Идеальным козлом отпущения, которого кто-то очень вовремя подсунул следствию.

— Вы можете доказать, где находились в ночь на девятнадцатое ноября, с полуночи до четырех часов утра? — сухо спросил майор, доставая ручку.

— Я был здесь! — Валуев чуть не подпрыгнул на скамье. — В смысле, не в этой камере, а в отделении полиции на Горького! Меня задержали вечером восемнадцатого за одиночный пикет у здания мэрии. Я просидел в «обезьяннике» до утра! Дежурный может подтвердить, и в журнале должна быть запись!