Онлайн книга «Рассказы»
|
Через две недели отпуск. Делать будет нечего. Тухлая поездка на Лунный курорт. Сидеть там у кошмарного бассейна и смотреть, как милуются парочки. А потом я наглотаюсь красной пыли, и у меня подскочит температура. И еще я миллион раз схожу в Космический театр. О, какая тоска! Хотелось бы мне попасть в древние времена, на много тысяч лет назад. Вот тогда человек понимал что почем. Дел было невпроворот. Люди были людьми, а не лысыми, беззубыми идиотами, какими стали теперь. Можно было бы делать все, что заблагорассудится, без всякого правительства, которое следит за каждым твоим шагом. В нашем времени нет смысла поддерживать существование. Чего молодой девушке вроде меня ждать от такой эпохи? Вот черт. Пора лететь в Космомат стирать белье. XXXX Дорогая каменная плита! По временам меня так мутит от этой проклятой пещеры, что… Перевод: Елена Королева Когда день сер Richard Matheson. "When Day Is Dun", 1954 Скажи Земле последнее прости, Ведь день уж сер, и достоянье человека Низринуто в застенки времени, В могильный саван запеленато навек. Сними нагар с свечи стараний, И пусть же с глаз твоих вдруг упадет Та странная вуаль, что слита С таинственною тьмой. Он сидел на камне и писал этот текст на доске, используя в качестве пера чей-то измазанный в саже палец. Совершенно очевидно, размышлял он, что финальная тема должна быть записана этим отправляющимся в чистилище пальцем, этим жалким отростком, который некогда нахально тыкал в землю и небо — я твой хозяин, земля, я твой хозяин, небо! — и вот теперь валяется, закопченный и жалкий, среди обломков бытия. «Я присутствую на поминках по Земле и не лью слез». Он поднял полные скорби глаза, и застывший взгляд поплыл над равниной. Он перекатывал в пальцах свое необычное стило и с отвращением раздувал ноздри. «Вот он я, — угрюмо размышлял он, — сижу на горячем валуне и изучаю последствия той небольшой шутки, какую человек в итоге сыграл с самим собой». Он ударил себя по лбу и выкрикнул: «Ах!» — его захлестнула волна чувств. Большая голова упала на грудь, и он прерывисто зарыдал. Право, данное с рождения, отнято, горевал он, золотой шанс упущен, человек отыскал свой путь — но путь к самоуничтожению. Затем он с вызывающим видом распрямился, словно проглотил жердь. «Я не желаю быть тявкающей дворняжкой, — провозгласил он. — В сей погребальный час я не поддамся. Да, пусть смерть стоит надо мной и сует призрачные пальцы в мои язвы, я не стану молить о пощаде, не согнусь». Лохмотья величественно развевались на плечах. Он склонился, чтобы записать дальше: О, дайте насладиться смертью, Пока Земля, приветствуя погибель, Глядит глазами гаснущих костров. Кончик отяжелевшего языка выдвинулся из-за баррикады рта. Стало жарко. И птицы свищут отходную человеку Испепеленному, который Свой изжаренный скелет Пожертвовал вдруг всем своим богам. А птицы клювом долбят песню без затей На ксилофоне преданных забвению костей. — Отлично! Отлично! — закричал он, опуская босую ногу на покрытую пеплом землю. Взволнованный своей строфой, он уронил стило и встал, чтобы поднять. Ну вот, рассеян как никогда. Он поморщился при этой мысли, а потом снова принялся писать. «До чего же удивительно, — продолжал он рассуждать, — что за всю свою больную историю человек так ни на миг и не оставил попыток уничтожить себя самого». |