Книга Рассказы, страница 209 – Ричард Мэтисон

— Что нам с ним делать дальше?

— Даже не знаю, что сказать. Думаю, нужно подождать. Том Поултер говорит, что в конце каждого месяца Нильсены получали по три письма. Из Европы. Нужно дождаться этих писем и отправить ответы по адресам на конвертах. Может быть, у мальчика есть родственники за границей.

— Европа, — сказала она, скорее самой себе. — Это так далеко.

Муж что-то пробурчал, потом отогнул одеяло и тяжело опустился на матрас.

— Устал, — проворчал он. Потом посмотрел в потолок и добавил: — Ложись спать.

— Скоро лягу.

Она сидела у зеркала, рассеянно расчесывая волосы, пока храп мужа не нарушил тишину. Тогда она тихонько поднялась и вышла в коридор.

Река лунного света текла через кровать, по маленьким, неподвижно лежащим рукам мальчика. Кора стояла в темноте и смотрела на его руки. На мгновение ей показалось, что в кровати, как прежде, лежит Дэвид.

Это были звуки.

Словно кто-то непрерывно колотил дубинкой по его живому уму. Бесконечный и бессвязный гул пульсировал и бился в голове. Он чувствовал, что это какая-то попытка общения, но от него было больно ушам, он сковывал восприятие и преграждал течение мысли прочной, непреодолимой стеной.

Иногда, в редкие минуты тишины, он различал трещину в этой стене и на короткое мгновение мог ухватиться за фрагмент смысла, как животное, что успевает схватить кусочек приманки, прежде чем захлопнутся челюсти капкана.

Но затем звуки возникали снова, поднимаясь и падая без всякого ритма, дребезжа, скрипя и царапая живую сверкающую поверхность восприятия, пока оно не становилось сухим, болезненным и сумбурным.

— Пааль, — проговорила она.

Прошла неделя. До прихода писем оставалась еще одна.

— Пааль, неужели они никогда не разговаривали с тобой? Пааль?

Кулаки звуков больно били по его обостренным чувствам, сжимали пальцами чуткие нервные центры его мозга.

— Пааль, неужели ты не узнаёшь свое имя? Пааль?

У него не было никаких физических отклонений. Доктор Штайгер подтвердил это. Ничто не мешало ему говорить.

— Мы научим тебя, Пааль. Все будет хорошо, дорогой. Мы тебя научим.

Словно тупой нож пытался перерезать ткань его сознания.

— Пааль. Пааль.

Он понимал, что Пааль — это он сам. Но на слух это звучало иначе: только мертвый, угнетающий шум, монотонный, лишенный того множества взаимосвязей, что жили у него в голове. В его мыслях это были не просто буквы, а разные стороны его личности, его знаний о самом себе, об отце и матери, о жизни. Когда родители звали его или мысленно произносили его имя, это была не только маленькая твердая основа, но и сплетенные с ним вспышки осознания, не ограниченные звуком.

— Пааль, неужели ты не понимаешь? Это твое имя — Пааль Нильсен. Неужели не понимаешь?

Пааль. Звуки стучали по его оголенным чувствам, жалили их. Пааль. Пааль. Они пытались разрушить его способности и бросить в свою утробу.

— Пааль. Ну попробуй: Пааль. Повторяй за мной: Па-аль. Па-аль.

Он вырывался и в панике убегал, а она шла за ним туда, где он съежился от боли и страха в кровати ее сына.

Затем на долгое время приходил покой. Она брала его на руки и, словно все поняв, не говорила ничего. Наступала тишина, и грохот звуков больше не бил по его разуму. Она гладила его по волосам и поцелуями вытирала со щек беззвучные слезы. Он согревался у нее на руках, и его разум, будто пугливый зверек, снова выглядывал из своего тайного убежища — и ощущал идущую от этой женщины волну понимания. Чувство, которое не нуждалось ни в каких звуках.