Книга Боевая целительница в Академии. Книга 2, страница 29 – Виктория Рэд Харт

Герман слушал, раскрыв рот, и то и дело хлопал себя по коленке, вытирая слёзы от смеха. Я смотрела на них и вдруг остро, до боли в груди поняла: они оба — Фтис и его старый отец — стали мне семьей. Не той, что по крови, а той, что по выбору, по скитаниям, по общим ночам у костра и общим бедам.

И я должна вернуться с лицензией. Обязательно. Не ради славы, не ради денег, а ради того, чтобы мы могли больше не скитаться и спокойно жить на одном месте. Всем вместе. Чтобы печь по вечерам топилась не в чужом доме, а в своем, и за столом собирались свои, и чтобы никто не ждал в ужасе, когда придется снова бежать.

Я отпила чай и посмотрела на огонь. В его языках мне виделось будущее — не такое уж и далекое.

Эльза сидела за столом в своей комнате в академическом общежитии, свесив одну ногу со стула и обхватив колено руками. Перед ней лежал чистый лист бумаги, шершавый, пахнущий целлюлозой и терпкими чернилами. Рядом стояла чернильница, а перо она уже трижды макнула и трижды отложила. За окном темнело, где-то в коридоре смеялись первокурсницы, и аппетитно тянуло жареным луком из столовой.

— Ну, давай, Эльза, — сказала она себе вслух, потирая онемевшие пальцы. — Не боги горшки обжигают.

Она взяла перо, неуверенно, как в первый раз, обмакнула и вывела:

«Здравствуй, старый бродяга».

— Слишком фамильярно, — пробормотала она, но зачеркивать не стала.

Чернила блеснули в свете лампы, и буквы, казалось, зажили своей жизнью.

«Как ты там? Не сдох еще без меня?»

Эльза усмехнулась и отложила перо. В сердце что-то ёкнуло — не боль, а тепло, похожее на глоток горячего чая зимой. Фтис бы оценил. Но остальным… ну, письмо не для чужих глаз.

Она потянулась, взглянула за окно. Луна только начинала подниматься, бледная, как старый пергамент, а в комнате горела небольшая магическая лампа. Она иногда мигала, бросая на стены прыгающие тени, которые то сжимались, то разбегались, словно испуганные зверьки.

Эльза вдруг поймала себя на мысли, что скучает по его громкому голосу. По тому, как он говорил: «Эльза, ты талантливая дура». По тому, как он поначалу отмахивался от ее советов, а потом втихаря им следовал.

Она снова взяла перо, но кончик дрогнул, и чернила поставили жирную кляксу. Эльза чертыхнулась и промокнула ее краем рукава.

«Два месяца. Представляешь? Два месяца, как я здесь. А кажется — вечность».

Она помолчала, смотря на свет от лампы, которая чуть слышно гудела, как довольный кот. Свет колыхнулся, и она машинально поднесла ладонь к лампе, чтобы подзарядить. А заряжать бытовые артефакты ее научил Игнис. Тепло скользнуло в пальцы, и на мгновение показалось, что она снова там, в доме старика Германа, у печи.

«Экзамены оказались сложными. Похоже, специально для меня — простолюдинки, сделали сложнее. Преподаватели смотрели так, будто я должна была провалиться в первую же минуту. Но я сдала. Сорок лет за плечами, Фтис, не шутка. Двадцать допусков к обучению и практике. Сразу. Даже Симона удивилась — это заместитель главного целителя лазарета; она меня на дух не переносит: то ли из-за того, что я так козырнула, то ли потому, что я простолюдинка. Но ее удивление слаще мёда, Фтис. Слаще мёда. Я сдала и очень этому рада».

Эльза отложила перо, встала, прошлась по комнате. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Луна уже висела низко, желтая, плоская, как блин. На подоконнике стояла кружка с остывшим чаем. Она отхлебнула — горько, как в ее жизни, но привычно. Она даже не поморщилась. Вернулась к столу. Села, поджав ноги по-турецки, и уставилась в бумагу, собираясь с мыслями.