Книга Боевая целительница в Академии. Книга 2, страница 28 – Виктория Рэд Харт

Они выросли, разлетелись из гнезда. Поначалу навещали, успокаивали, жалели. А потом папа открыл кошелёк. Пообещал оставить наследство. И дети быстро перестроились.

— Мам, ну ты чего? Всё в жизни бывает. Ну, изменил, подумаешь. Ты бы его простила, он же больной теперь...

Я смотрела на них и не узнавала.

Это мои дети?

Те, кого я ночами держала на руках, когда у них была температура? Те, ради кого я бросила нейрохирургию? Ради кого подстраивалась, жертвовала, терпела?

Они выбрали его. Выбрали деньги. И меня сдали.

Я осталась одна.

Воспоминания нахлынули болью.

— Я не боюсь начать, — пояснила я, встряхнув головой, будто отгоняла прошлое, взмахнула рукой, чуть не сбив кружку со стола. — Это я умею мастерски. Я боюсь не закончить.

Усмешка получилась грустной, но я не позволила себе раскиснуть, спрятала улыбку в уголках губ.

Фтис подошел ближе, похлопал меня по плечу — тяжело, по-мужски, но в этом жесте я почувствовала столько тепла, сколько он не показывал годами, словно его ладонь прожигала ткань куртки.

— Ты не умеешь сдаваться, а как постоять за себя, я тебя уже научил, — напутствовал он. — Так что я не боюсь, что ты не закончишь. Просто попробуй сделать это побыстрее. А то цена обучения меня пугает. Потом будем сто лет выплачивать этот долг.

Фтис усмехнулся, но его глаза оставались серьезными.

— Для этого придется прожить эту сотню лет, — посмеялась я, примериваясь к весу сумки.

Ремень скрипнул, и я повесила ее на плечо.

— Я, конечно, вписалась в авантюру, но что вы хотите от подмастерья сумасшедшего лекаря?

В тот вечер перед моим отъездом мы вновь собрались у печи. Огонь приятно потрескивал, выстреливая золотыми искрами, и теперь сидеть возле него стало в разы приятнее — за спиной не дуло, дым уходил в трубу, а не в глаза, как в первый день. Воздух в комнате чистый и свежий, пахло лесными травами, которые собрал Фтис: мятой, зверобоем, чем-то горьковатым и терпким — тем особенным ароматом, который остается в памяти навсегда.

Чай на родниковой воде с листьями брусники прекрасно подошел к блинчикам — тонким, кружевным, которые я испекла еще утром, хотя отлично видела, что пара медовых лепёшек исчезла со стола, когда мимо проходил Герман. Он делал вид, что смотрит в окно, но я заметила, как его рука метнулась к тарелке, а в глазах мелькнуло что-то по-мальчишески озорное. Я усмехнулась про себя, но промолчала — пусть тайком, пусть ворует, главное, что ест с аппетитом.

Герман теперь ходил без палочки, его спина стала заметно прямее, а в руках появилась сила. Старик уже помогал Фтису забивать гвозди и даже подмел территорию у дома — неторопливо, со вздохами, но без прежней одышки.

Я смотрела на них и думала: «Кажется, Фтис с отцом не пропадут». И на душе становилось спокойно. Я впервые за долгое время чувствовала, что оставляю их не в беде, а в порядке. Не в той липкой, беспомощной беде, которая душит, когда уходишь, а в крепком, надежном порядке, который сам стоит на ногах.

За вкусным чаем с блинчиками мы сидели и болтали обо всём. Фтис, активно жестикулируя, — это уже стало частью его натуры — второй кожей, театрально рассказывал о наших проделках. Он вскакивал, разводил руками, менял голоса, изображая то испуганного графа с трясущимися коленями, то шумную толпу зевак, то подкупленного судью, у которого от страха дрожали не только руки, но и пышные усы.