Книга Путь пиона. Двадцать дней цветения, страница 10 – Ната Лакомка

Но почему-то сейчас я не ощущала себя безмятежным листком, которому ничего не грозит кроме смерти от старости. Беспокойство и страх перекатывались в груди противными ледяными комочками, я никак не могла от них избавиться. И от того, что я оказалась не такой, как следовало, беспокойство охватывало меня ещё сильнее.

— У тебя ладони совсем холодные! — Ли Хуа взяла меня за руку и ахнула. — Я говорила, что твоя энергия ещё не восстановилась!

— Всё хорошо, сестра, — ответила я и даже смогла улыбнуться. — Просто стоять вечером на открытом воздухе — тут ещё не так замёрзнешь. Поспешим к отцу и гостям. В зале тепло, там я быстро согреюсь.

— Да, поспешим, — согласилась Ли Хуа, но в её взгляде я прочитала тревогу.

— Не тревожься за меня, — успокоила я её.

— Ты… ты не хочешь этой свадьбы?

— Конечно, хочу. И ничуть не боюсь. Отец знает, как устроить наши судьбы. Его дочерям не о чем волноваться.

— Ты всегда всё замечаешь, и знаешь, что сказать, — произнесла сестра с лёгкой досадой. — Иногда мне кажется, что ты не дочь императора, а дочь первого советника. Он тоже всё замечает и каждое его слово…

— Не говори так! — одёрнула я её и оглянулась — не услышала ли Сяо Ю.

Но служанка, как и полагается, шла на почтительном расстоянии от нас.

Всё-таки я не удержалась, чтобы не прочитать Ли Хуа наставление:

— Никогда не произноси ничего подобного. Твои слова, сказанные в шутку, могут быть восприняты, как оскорбление императрице. Оскорбление императрице — это оскорбление императора. Получается, что глупо пошутив, ты оскорбила нашего отца. Если он услышит подобное, то простит, но сердце его будет ранено. И печаль сможет навредить не только ему, но и нашей матери, и мне, и советнику Вэй Линьфу. А если об этом услышит кто-то другой и преподнесёт отцу особым образом или пустит слух, то императрицу и советника могут казнить за измену, а нас с тобой сослать, как незаконнорожденных. Ты этого хочешь?

— О чём ты говоришь, сестра?! — Ли Хуа даже отшатнулась. — У меня и в мыслях ничего подобного не было!

— Тогда тем более страшно, что твой язык говорит что-то вперёд твоих мыслей. Умеренность в речах и обдумывание каждого слова — это обязанность добродетельной женщины.

— И ты — именно такая, — согласилась сестра, слегка приуныв. — Прости меня, Шойо. Я буду следить за словами.

— Верю тебе. И очень надеюсь, что ты сдержишь обещание, — я пожала ей руку, и мы вошли в зал.

Отец сидел на троне, в праздничном красном халате, расшитом золотыми драконами. Справа и слева от трона стояли наши братья, перед троном — советники, поодаль — придворные, стража, слуги.

Мы с Ли Хуа прошли через боковую дверь и сразу оказались за ширмой из тонкого шёлка, сотканного в редкую нить. От этого ткань получилась полупрозрачной. Вышитые на ней фениксы скрывали нас с сестрой от взглядов мужчин в зале, но то же время позволяли нам видеть всё и всех.

За ширмой в широком кресле уже сидела мама, и когда мы появились, поманила нас веером.

— Старейшина Хуэй Фэн вот-вот появится! — сказала она шёпотом. — Я боялась, что вы опоздаете!

Мы с сестрой встали справа и слева от мамы, и я видела, что Ли Хуа просто изнывает от нетерпения. Она даже начала пристукивать пальцами по спинке кресла, но матушка повела веером, и сестра сразу присмирела.