Книга Бесеняша в Академии Магии, страница 39 – Мстислава Черная

— Что у тебя с руками? – спрашиваю я.

Эмоции, которые меня шибают по нашей с ним связи, слишком сложны, чтобы расшифровать сходу, но ни одной положительной в клубке колючей проволоки, который мне прилетел, точно нет.

Хотя он сказал, что я могу спрашивать о чём угодно, мне следовало помнить о такте и уж точно не лезть напролом, снося любой намёк на личные границы.

Лайс не отвечает, но стягивает перчатки и позволяет мне самой увидеть воспалённые борозды ожогов. Рубцы и открытые язвочки на молочно-белой нежной коже выглядят ужасно, но при этом, что удивительно, не отталкивающе.

Скривившись, Лайс явно намеревается снова натянуть перчатки, и меня аж передёргивает.

Я касаюсь его запястья, останавливая:

— Разве не нужно сперва обработать? Это… магический ожог?

— Это…, – Лайс замирает.

Если честно, я подумала, что он допустил неосторожность во время создания того же артефакта и теперь стыдится ошибки, но, похоже, я чего-то не поняла.

— Не магический? – пытаюсь угадать я.

— Ожог нанесён родовой магией.

— Хм? – сейчас задавать вопросы мне уже не кажется неправильным. Лайсу больно, но я вытягиваю его боль и чувствую, как ему становится легче, он приоткрывается, позволяя мне отфильтровать всё более и более глубокие слои колючей черноты.

Я ловлю себя на том, что снова глажу его по спине, вожу подушечками пальцев между лопатками, и Лайс расслабляется, напряжение отпускает, и он продолжает рассказ:

— Мой отец был очень мягким человеком, домашним. Когда я был маленьким, он очень много со мной играл, читал мне по вечерам сказки. Когда я стал постраше, он не стал нанимать учителей и сам занимался со мной. А когда умер дед, отцу пришлось… пойти на войну, чтобы сохранить титул, и война… его сломала. Он вернулся совершенно другим человеком: мрачным, замкнутым. Он стал пить и…

Лайсу больно, невыносимо больно, и я прижимаюсь к нему, обнимаю:

— Ты…

— Он приходил за полночь, от него разило очень дешёвым пойлом, какое не каждый бродяга будет пить, падал в гостиной на диван и забывался сном, а ближе к рассвету он начинал кричать, очень страшно кричать, и я не мог притвориться, что не слышу. Я приходил, будил его, и он хватал меня за руки, сажал рядом с собой, как в детстве, улыбался и спрашивал, знаю ли я, что такое война. И… жёг. Я просил его не пить, пытался остановить, но… Как-то я просто запер его в комнате, думал, что удержу, а он сжёг дверь, чуть не погиб, задохнувшись от дыма. Он был готов уничтожить любые преграды на пути к бутылке, и я сдался. Нет, я пытался говорить, просить, но… Однажды из банка пришло уведомление, что наши счета закрыты. Остатки сбережений, хранившиеся дома, тоже исчезли, а единственная служанка сообщила, что в кошельке, который ей выдавали на ежедневные расходы, нет ни монетки. На все расспросы отец смеялся и отвечал, что потратил, и вдруг с прежней улыбкой обнял меня, назвал детским прозвищем, а когда отстранился, вспыхнул, как факел, и хохотал, пока горел.

Слов нет, только ругателства и нелепая мысль, что с посттравматическим синдромом надо обращаться к психотерапевту. Кому этот совет теперь поможет? Разве что Лайсу… Только я не представляю, есть ли в этом мире психотерапевты. Может, целители-менталисты нужны?

Я тяну его боль на себя, но просто не справляюсь с тем океаном колючей черноты, который плещется в его душе. Ну… За раз не справлюсь – постепенно отфильтрую, сколько бы времени ни понадобилось, месяц, год или даже два, у нас связь до конца учёбы.