Книга Котёнок Котаева, страница 78 – Тиаверра

Коста

Печатный Котаев, сука, продвинулся в отношениях дальше настоящего.

На фасаде напротив он уже во всём разобрался. Держит Геру так, будто имеет на неё все права, которые я в жизни старательно не оформляю. Ладонь лежит на талии, она прижата к боку, а моя физиономия размером с половину здания сообщает городу: эта женщина со мной.

Настоящий я только что вслух восхитился нашей красотой и теперь смотрю не на плакат — на Геру.

Она молчит дольше, чем нужно для оценки удачного кадра. Лицо спокойное, но пальцы сжали ремень сумки, а в глазах появилось то выражение, после которого котёнок обычно начинает объяснять, что всё хорошо, ещё до того, как его спросили.

Вчера я объяснил ей, что ничего не обещаю. Ночью проснулся от её ладони у себя на груди. Утром увидел нас размером с дом и первым делом сказал «мы».

Очень последовательный мужчина. Самому приятно.

— Тебе не нравится фотография?

Гера наконец переводит взгляд с плаката на меня.

— Там кажется, что мы…

Она замолкает.

— Что мы?

— Что мы в-вместе.

На плакате действительно кажется.

В жизни мы живём в одной квартире, впервые проснулись в одной постели, я отказался от женщины, с которой годами не было ни одного сложного вопроса, и пока не готов назвать всё это словом, после которого у людей появляются права на моё завтра.

Зато уже готов разбить ебало любому, кто посмотрит на Геру дольше, чем требуется для чтения слогана.

Очень удобная система. Главное — не пытаться искать в ней логику.

— Рекламщики старались, — отвечаю я. — Им платили за убедительность.

Гера кивает и снова поднимает лицо к плакату.

Ей не нравится ответ.

Мне тоже.

У входа в больницу нас догоняет санитар из приёмного. Сначала смотрит на меня, потом на Геру, потом разворачивается к билборду и расплывается в такой улыбке, будто лично застал нас голыми.

— Коста Эхсарович, удачная фотография.

— Иди работай, Руслан.

— Я иду. Просто город должен знать своих героев.

— Город узнал. Теперь пусть не пялится на моего невролога.

Гера спотыкается на ровном асфальте.

Я ловлю её за локоть, санитар исчезает за дверями, а слово «моего» остаётся между нами.

Выпустил случайно. Возвращать невролога в общую собственность больницы почему-то не хочется.

Гера поднимает на меня глаза. Улыбка у неё тихая, слишком понимающая и совершенно беззащитная перед моим желанием снова сделать что-нибудь, чего я себе не объясню.

— Ты сейчас ничего не скажешь? — интересуюсь я.

— А что я должна сказать?

— Обычно после одного моего слова ты строишь семь предложений, два уточнения и запасной выход. А тут молчишь. Развращаешься рядом со мной, котёнок.

Она всё-таки краснеет до ушей.

Теперь порядок.

• • •

К обеду у нас одновременно освобождается несколько часов. У меня заканчивается плановая работа, вечером дежурство. У Геры после обхода нет консультаций. Мы встречаемся у лифта уже переодетые: она собирается домой, я — к родителям.

В этот момент звонит мать.

— Ты приедешь?

— Приеду.

— Один?

Смотрю на Геру.

Она стоит рядом, прижимает к груди сумку и поправляет сползающий ремешок. Моя соседка. Мой невролог. Женщина, которой я вчера сказал, что не собираюсь становиться её мужчиной, а потом полночи не выпускал из своих рук.

— Нас двое, — отвечаю я.

Мать молчит секунду.