Книга Котёнок Котаева, страница 114 – Тиаверра

Рука сама снимает её с полки. Голова запоздало интересуется, нахуя покупать чашку женщине, которая больше здесь не живёт. Ответа нет. Есть только дурацкая уверенность, что голубая должна стоять рядом с моей чёрной, иначе утро выглядит неправильно.

Домой прихожу раньше неё. Убираю носки в пакет. Ставлю чайник. Переставляю чашки, чтобы не было видно свободного места. Возвращаю всё обратно, потому что это уже клиника, а я всё-таки реаниматолог.

Ключ поворачивается в замке в семь десять.

Гера входит тихо, снимает пальто и на секунду замирает в прихожей. Смотрит на меня, на закрытую дверь своей комнаты, на мои руки.

Я не двигаюсь навстречу.

Если сейчас поймаю, она растает. Я это знаю. Она тоже знает. Поэтому ловить нельзя.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

— Я быстро. Там кардиган и несколько вещей. Кажется, зарядка ещё возле кровати.

— И трое носков.

— Трое?

— Одного цвета. Одного размера. В разных частях комнаты. У меня есть вопросы к их происхождению.

Губы у неё дрогнули. Почти улыбнулась.

— Наверное, один был запасной.

— Запасной к какой ноге?

— Я не помню.

— Вот поэтому нельзя оставлять котёнка одного. Размножает носки и не контролирует популяцию.

Она всё-таки улыбается, и на одну секунду квартира снова становится нормальной.

Этой секунды хватает, чтобы тело сделало выводы без участия мозга. Плечи отпускает. Рука почти тянется к её талии. В голове уже готова мерзко удобная версия будущего: сейчас рассмешу ещё раз, потом коснусь, потом она останется. Я умею вести женщину туда, куда хочу. С Герой эта способность ощущается не преимуществом, а оружием, которое лучше не доставать.

Потом Гера опускает глаза.

— Я соберу вещи.

— Чай готов.

— Не надо.

— Я не предлагаю навсегда поселиться возле чайника. Просто выпей чай.

— Коста…

— Гера.

Она вздыхает и идёт на кухню. Не потому, что уступила. Потому что тоже не хочет начинать этот разговор стоя в прихожей с пальто в руках.

Садится на своё место. Я ставлю перед ней новую голубую чашку.

Она смотрит на неё дольше, чем нужно.

— Это новая?

— Старая уехала в гостиницу. Кухня без неё выглядела как человек без зуба.

— Ты купил мне чашку?

— Я восстановил интерьер. Не романтизируй хозяйственные расходы.

— У нас не сложные отношения.

— Конечно. Ты живёшь в гостинице, я разговариваю с посудой. Обычная пятница.

Гера обхватывает чашку ладонями, но не пьёт.

Я сажусь напротив.

— Давай без хождения вокруг стола. Я не изменял тебе, потому что мы не договаривались об эксклюзивности. Я ничего от тебя не скрывал. После тебя у меня никого не было. К Лике я не собирался. Сейчас не собираюсь. Я сказал ей это при тебе.

— Я знаю.

— Тогда объясни мне, какого хуя мы сидим как люди, которые делят имущество после двадцати лет брака.

Гера краснеет, но подбородок поднимает.

— Потому что мне больно.

Три слова. Тихие. Без обвинения.

И вся моя заранее подготовленная речь идёт нахуй.

Я был готов отбиваться от претензий. Объяснять правила. Напоминать, что не изменял и не лгал. На её боль у меня нет ни одного аргумента, потому что она не спорит с фактами. Она просто сидит напротив, греет ладони о мою новую чашку и расплачивается за мою честность тем, о чём я предусмотрительно не думал.

— Я не хотел сделать тебе больно.

— Я знаю. Ты вообще ничего плохого не сделал специально. Ты сразу сказал, что не обещаешь отношений. Я услышала. Правда услышала. Просто сначала думала, что смогу… что это будет только физически. Потом ты начал кормить меня, защищать, знакомить с семьёй. Спал рядом. Не приводил других женщин. И я решила, что между нами что-то изменилось, хотя ты этого не говорил.