Книга Котёнок Котаева, страница 102 – Тиаверра

Я не двигаюсь.

Несколько минут можно не думать, что внизу его семья, что моя одежда разбросана по комнате и что вчера я сама закрыла дверь.

— Если продолжишь так напряжённо притворяться спящей, у тебя заболит шея, — говорит Коста.

— Ты давно не спишь?

— Достаточно, чтобы понять: ты уже мысленно оделась, поздоровалась со всеми и умерла за завтраком.

Я переворачиваюсь к нему.

— Я не умерла.

— Пока мы наверху.

Он целует меня медленно, ещё сонно, и ладонь на талии сжимается сильнее. Тело отзывается сразу — тёплой тяжестью внизу живота, дрожью, желанием придвинуться ближе.

Коста чувствует и улыбается мне в губы.

— Нет, котёнок. Если начнём, моя мать сама поднимется выяснять, почему её сырники остывают.

— Она не станет.

— Ты плохо знаешь женщин моей семьи.

Он всё-таки целует ещё раз. Коротко, но после него мысль об остывших сырниках перестаёт казаться угрозой.

Потом встаёт первым и подаёт мне свою футболку.

— Надень.

— У меня есть моя.

— Твоя лежит возле двери. Если пойдёшь за ней голая, завтрак окончательно сорвётся.

Я забираю футболку и жду, пока он отвернётся.

Коста не отворачивается.

— Ты серьёзно?

— Я уважаю твою стеснительность, но всю ночь провёл внутри тебя. Утром она выглядит немного формальной.

— Это не значит, что я теперь должна спокойно раздеваться при тебе всегда.

— Не должна. Но можешь. Я, если что, возражать не буду ни сегодня, ни в обозримом будущем.

Натягиваю футболку через голову и уже под ней нахожу бельё. Коста наблюдает с выражением человека, которому показали фокус и отказались объяснить секрет.

— Ты сейчас оделась, не показав мне ничего нового.

— Да.

— Жестокая женщина.

— У тебя было достаточно времени ночью.

Он замирает, потом медленно улыбается.

— Вот это сейчас сказала моя заикающаяся булочка, которая вчера извинилась перед машиной?

Я быстро натягиваю мягкие брюки.

— Я не твоя булочка.

— Хорошо. Спускайся, чужая булочка. Посмотрим, поверит ли тебе семья.

За столом уже все.

Разговор на секунду обрывается, когда мы входим вместе. Не полностью. Отец Косты продолжает размешивать сахар, дядя — резать хлеб, мать — раскладывать сырники. Только сестра смотрит сначала на меня, потом на футболку Косты, которая заканчивается на середине бёдер, и молча придвигает ко мне тарелку.

— Спасибо, — говорю я.

Она кивает с такой серьёзностью, что становится ещё хуже.

Коста садится рядом.

— Если кому-то хочется что-нибудь сказать, сначала вспомните, что я знаю семейные тайны всех присутствующих.

— Мы молчим, — отвечает отец.

— Папа, от вашего молчания у неё сейчас загорятся волосы.

Мать ставит передо мной сметану.

— Ешь, Герочка. На свежем воздухе нужно хорошо завтракать.

Никто не спрашивает, почему я в его футболке. От этого краснею ещё сильнее.

Разговор постепенно возвращается. Обсуждают дорогу, погоду и следующую поездку. Мать Косты считает, что в октябре здесь будет особенно красиво, и спрашивает:

— Гера, в следующий раз тоже поедешь?

Я ещё не успеваю проглотить кусочек сырника.

— Поедет, — отвечает Коста.

Все смотрят на него.

Он смотрит на меня.

— Блядь.

Сестра кладёт вилку.

— Долго продержался.

— Я хотел сказать, что она поедет, если захочет.

— Но сказал без этой малозначительной части, — замечает отец.

Коста проводит ладонью по лицу.

— Котёнок, я снова охуел. Исправляюсь. В октябре поедешь с нами, если захочешь?