Книга Мама на замену, страница 69 – Варя Нуан

— Лыжи принес с веранды? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне.

— Принес. Стоят у входа.

— Трассу в лесу замело. Надо пробивать целину.

— Сам пробью. Ты на втором шаге сдохнешь.

Отец усмехается уголком жестких губ:

— Проверь сначала, хватит ли у тебя дыхалки обогнать пенсионера.

Он садится на грубый табурет у кирпичного бока печи. Пламя внутри гудит ровным басом, прогревая стылые кирпичи. Жар начинает медленно расползаться по комнате.

Сажусь напротив на деревянный сундук, подтянув колени к груди. Пальцы греются о горячую кружку. В голове крутится один вопрос. Зудит со вчерашнего вечера, когда мы грузили коробки в кузов внедорожника.

— Пап.

— М-м?

— Зачем ты отправил меня к бабке тогда?

Отец замирает. Взгляд упирается в трещину на половице. Губы сжимаются в тонкую полоску. Я жду привычной реакции: рявкнет, пошлет колоть дрова, сменит тему, закроется в панцирь.

Он молчит целую минуту. Слышно только треск горящих березовых поленьев за чугунной заслонкой.

— Я испугался, Никита.

Слово падает прямо в тишину дома. Неприкрытое. Голое.

— Чего испугался? Ты же железный. Строитель мостов.

— Испугался увидеть, как ты найдешь мать в ванне.

Перестаю дышать. Горячая жесть кружки обжигает ладони.

— Она лежала там два часа, — выговаривает он медленно, силясь протолкнуть воздух сквозь сведенную челюсть. — Вода переливалась через край. Красная, темная. Я вернулся с объекта случайно — забыл документы на тендер. Вытащил ее сам. Зажимал вены полотенцами, пока ехала реанимация. Врачи сказали: опоздай я на десять минут, хоронили бы.

— Мне было одиннадцать, — шепчу я, чувствуя, как внутри все стягивает ледяной коркой. — Я помню, ты запер дверь в ванную на ключ и не пускал меня.

— Да. Сказал тебе, прорвало трубу. А сам отмывал кафель хлоркой до утра.

— А потом сдал меня в глухомань.

— Ее увезли в закрытое отделение на восемь месяцев. Поставили тяжелую клиническую депрессию с психозом. Она кричала, бросалась на стены, требовала, чтобы к ней никого не подпускали. Особенно тебя.

— Меня? — голос срывается на сиплый хрип.

— Она твердила: «Я испортила жизнь мальчику, я не мать, уберите его от меня». Я разрывался между клиникой и объектами. Спал по два часа в машине у забора больницы. И решил: деревня, лес, свежий воздух, родная бабушка — безопасное место.

— Безопасное, — кривлю губы. Горькая желчь заливает горло. — Она запирала меня в погреб на засов за разбитую чашку. За то, стирал пыль со стола не той тряпкой.

— Я виноват, — отец поднимает глаза. В них стоит черная, глухая мука. — Виноват, доверился этой старой суке. Думал, родная кровь не сделает зла. Присылал ей деньги, звонил по воскресеньям. Она брала трубку, говорила: «Никитка спит, бегает по лесу, ест парное молоко».

— А ты не просил позвать меня к телефону?

— Просил. Она врала: «Убежал на речку с деревенскими пацанами». Я верил. Потому что мне было удобно верить.

Слова впечатываются под ребра. Он признает трусость. Сам. Вслух.

— Удобно прятаться за стройками, да?

— Удобно. Работа спасает от осознания того, твоя семья идет ко дну. Ты кладешь кирпичи, заливаешь бетон, видишь результат. Дома результата не было. Были осколки и кровь.

— Почему не рассказал раньше? Кормил сказками про санатории Ольги.

— Боялся сломать тебя окончательно. Ты боготворил ее. Ждал звонков. Думал, защищаю твою память о нормальной матери.