Книга Любовь не без улик, страница 45 – Евгения Кретова, Настя Ненастьева, Сана Эванс

— Потише, герой, – спокойно сказал Виталик.

— Больно! Отпусти!

— Отпустим. Когда полиция приедет.

— Какие-то слабенькие пошли мошенники. Даже неинтересно. То ли в наше время…

Егор помог Юле подняться. Она бросила взгляд на ребят: такие же студенты, как и она сама. Молодые, наверняка перспективные, с мечтами о красивой жизни. Только дорогу выбрали другую – короткую и легкую, где все строится на обмане. И почему-то ей совсем не было их жалко.

Люди любят говорить, что справедливости в этом мире не существует. Юля вдруг подумала, что это не совсем так. Справедливость есть. Просто сама по себе она никогда не появляется – за нее всегда приходится кому-то бороться.

В Севкабель Порту было многолюдно. Выставка «Фальшивый Петербург», организованная Юлей и Егором при поддержке культурного сообщества и коллег-единомышленников, произвела настоящий фурор. Посетителям показывали «старинные» фотографии, рассказывали городскую легенду, демонстрировали техники съемки и процессы, с помощью которых обычные современные снимки превращались в якобы антикварные раритеты. Люди задерживались у этой части экспозиции, удивленно переглядывались и обсуждали, как легко можно поверить в красиво рассказанную сказку.

Но внимание гостей привлекало не только разоблачение мистификации с фотографиями девушки с зонтиком. Особенно впечатлял совместный проект Юли Синицы и Егора Руднева – диалог фотографии и живописи о настоящем, живом Петербурге. Посетители подолгу останавливались у каждого снимка и каждой картины, смеялись, обсуждали детали и словно заново открывали для себя знакомые места.

И в этом внимании, в этом восторге и живом интересе к городу ясно ощущалось одно: Петербургу не нужны искусственные легенды. Он и без них умеет восхищать и удивлять.

Франция, Нейи-сюр-Сен, 1936 год

Небольшая мастерская, погрузившаяся за последние несколько лет в мрачную тишину, придавала пишущийся картине больше трагичности. Мастихин размывался по полотну, как морские волны омывают берег – стремительно, дерзко. Мазки темных масляных красок смешивались с яркими, словно ночь пыталась побороть день, вытеснить свет. Сквозь пыльные толстые занавесы едва пробивался вечерний свет. Хаотично расставленные мольберты, грудки красок на полу и полках, картины, занимавшие почти всю комнату, скрывали пожилого худощавого мужчину. Он стоял в темном халате с закатанными рукавами, словно наспех надетым поверх дорогого черного костюма с белой рубашкой. Левой рукой он часто касался аккуратно стриженных коротких волос, будто это помогало ему глубже вдумываться в процесс. Мужчина погрузился в картину, пытаясь закончить ее быстрее, чем вдохновение покинет его. Беглый взгляд, учащенное дыхание. Он знал: стоит потерять эту нить, и все, ты упускаешь что-то важное, то, что ниспослано тебе свыше, даровано из чего-то потустороннего, не видимого другим. Эту деталь не замечают простые люди, они любуются поверхностно, видят лишь острые линии, яркие пейзажи и цельный образ, восхищаются телом картины, но не душой. Но он понимал: именно то, что не замечают люди, становится той важной деталью, без которой его работы не будут так ценны и глубоки.

На среднем пальце правой руки мужчины сверкнуло кольцо. Оно поблескивало каждый раз, когда ложился очередной мазок краски, когда мастихин соприкасался с холстом, выгружая на белое полотно все его мысли, чувства и душу. Многие его картины не понимали, они не нравились, их не ценили. Его называли безумцем, который отошел от реализма и выплескивал свои душевные, никому не понятные страдания в картины. Но мужчина и не жаждал любви всего мира. Он знал, что лишь вдумчивые люди, с особой связью с чем-то иным, кроме окружающей реальности, способны прочувствовать то, что он переносит на картины. И этого ему было достаточно.