Книга Ночь гнева, страница 61 – Андрей Васильев

— Ну да, в двадцатые было проще, — подтвердила тетя Паша. — Вопросов задавали меньше, просто приказ выполняли — и все. Да и веком ранее, когда под Тверью волкодлаков разошедшихся не на шутку гоняли, тоже. По нашим нынешним меркам чуть ли не войсковую операцию провели под видом охоты. А теперь…

— Вон за той дверцей лежит черная записная книжка, — показал пальцем на сейф Олег. — В ней очень много телефонов. Какие-то из них зачеркнуты, они нас не интересуют. Но хватает и других, так сказать, действующих. Может, просто ими воспользоваться?

Возникшая накануне у Ровнина мысль, та, которую он только что изложил коллегам, на удивление быстро обросла в голове деталями, в какой-то момент превратившись в довольно стройный, на его взгляд, план, потому на каждый вопрос начальника у него имелся ответ. Кроме одного, который, правда, еще не прозвучал. Хотя, что скрывать, и тут варианты имелись, правда, из числа «коль пошла такая пьянка — режь последний огурец».

Что до записной книжки — в сейфе и правда имелась такая, черная, толстая и очень растрепанная. В ней содержались сотни телефонов, причем иные из них были аж пятизначные, в силу того что вести ее начал не Францев и даже не его предшественник Пиотровский. Большая часть из них, как верно заметил Морозов, была зачеркнута, это означало, что абонент в силу тех или иных причин более недоступен, но остальным позвонить было можно. И, по мнению Олега, в сложившейся ситуации даже нужно. Отделу требуется помощь, так у кого же ее просить, кроме как у тех, кто знает, как именно устроен этот мир.

Данные телефоны принадлежали людям из разных городов, которые так или иначе были связаны с работой, подобной той, которую выполнял отдел. В конце концов, он же не один такой на всю большую страну? Вернее, кое в чем он все же был уникален, потому что собственного здания с архивом и хранилищем более нигде не имелось, но и только. А так люди, которые по собственной воле взваливали на свои плечи такие же проблемы, как и сотрудники с Сухаревки, конечно, имелись. Они жили в разных городах, от Камчатки до Урала, тащили на себе этот воз, зачастую в одиночку, и считали, что так и должно быть. Потому что кто, кроме нас?

Олег не раз размышлял на эту тему, пытаясь понять, что этими людьми, да и им самим, движет — идеализм ли, тяга к романтике, которая не развеялась с годами, или что-то другое, но так и не нашел единственно верного ответа на этот вопрос. Возможно, что его просто не было как такового. Просто есть как есть, вот и все. В конце концов, иногда люди рождаются с изначальной склонностью к тому или иному виду деятельности, единственному, в котором могут полностью себя реализовать. Моцарт не мог не стать музыкантом, Пирогов — врачом, а он, Олег Ровнин, нашел себя здесь, на Сухаревке, в качестве оперативника, и ничем другим, пожалуй, больше заниматься в этой жизни не сможет. Даже при том условии, что своей смертью ему теперь точно не умереть. Вот и остальные, возможно, существуют по тому же принципу.

— Аргумент, — помолчав, кивнул Морозов. — Только и тут есть свое но. Ревина, не делай такое лицо. Я не пытаюсь доказать Олегу, что он предложил глупость, уж поверь.

— Я просто зевнула, вот и все, — возмутилась Елена. — Мне делать больше нечего, как Ровнина защищать. Тем более что на него никто и не нападает.