Книга По следам Александра Великого, страница 127 – Александр Харников

— Все так, Игорь, – кивнул Патрикеев. – Опыт, полученный ими в войне со шведами, подскажет нашим партизанам, как следует и как не следует поступать во время рейдов по тылам противника. А твои хлопцы поднатаскают их в тактике. Ведь многим из них пришлось повоевать в горячих точках. Пусть оружие и снаряжение в наше время было совсем другое, но приемы ведения боевых действий остались прежними.

Тут мне было нечем возразить нашему Деду. Действительно, война со шведами не должна была продлиться долго. Ведь мы учтем ошибки наших предков и постараемся не наступить повторно на те же грабли. Понятно, что генерал Кадудаль, подучившись и разузнав много полезного для себя, не помчится в Вандею, чтобы снова поднять там роялистов против Первого консула. Мы с ним уже говорили на эту тему, и он согласился, что внутренняя смута – худшее, что может произойти для такой страны, как Франция.

А вот про возвращение заморских владений в Северной Америке, потерянных после поражения в Семилетней войне, стоит подумать. Ведь если из большей части Акадии и Ньюфаундленда французов изгнали, то в Квебеке и Нью-Брансуике еще живы те, кто помнит, хотя бы по рассказам своим отцов и дедов, о сражениях на берегах Великих озер и реки Святого Лаврентия. Да и будущий император Наполеон Бонапарт не раз намекал на то, что неплохо было бы заставить англичан вернуть все, что им удалось силой и коварством отобрать у Франции. И что одной Индией они не отделаются. С чем генерал Кадудаль, несмотря личную неприязнь к «корсиканскому выскочке», был полностью согласен.

Так что пусть наши «кадеты», как завещал классик, продолжают «учиться военному делу настоящим образом». Будем следовать его советам.

16 октября 1801 года. Французская республика. Булонь. Джон О‘Нил, а на самом деле Джулиан Керриган. Шпион, который вернулся с холода

Я был готов к худшему. Четыре дня меня мурыжил этот «гражданин Сежурне», причем методы воздействия на меня были сродни тем, которые приписывали средневековой инквизиции – и которые напомнили мне мое пребывание на борту кораблей его проклятого величества. В результате я весь был в синяках, левая рука висела, как плеть (возможно, она была сломана), но никто из моих мучителей и не подумал пригласить врача. К тому же мне не давали есть с того самого дня, когда меня привели в это узилище, да попить мне позволили всего один разок, на второй день, принеся полстакана мутной и подозрительно пахнувшей воды. И если бы не мое ирландское упрямство, унаследованное от отца, то я бы давно уже повинился во всех мыслимых и немыслимых грехах, которые мне приписывали.

Вот и сейчас меня снова разбудили в середине ночи и потащили в комнату для допросов, где этот мерзавец Сежурне уже расположился со своим неизменным бокалом вина, а двое мордоворотов, которые по его приказу меня лупили, разжигали печку, рядом с которой лежали длинные железные прутья.

— Ну что, О‘Нил, вы признаетесь наконец, что прибыли из Британии во Францию, чтобы убить Первого консула? – как обычно, тихим слащавым голосом спросил тот.

— Я вас снова прошу – сообщите вашему начальству фразу «Ревель и Кёнигсберг».

— Чтобы они надо мной поиздевались? Ты не понял, придурок, с кем имеешь дело? Так вот, здесь, – и он показал мне стопку исписанных листов бумаги, – я описал то, что ты собирался делать. Где именно ты должен был подстеречь нашего всеми любимого Бонапарта и каким образом прикончить его на радость проклятым роялистам и аристократам. Подпиши признание – и мучения твои закончатся. Свершится суд народа, и на площади гильотина быстро и без мучительств отсечет твою непутевую голову. Вжик – и все! Не будет потом ни боли, ни угрызений совести. Тебя похоронят на кладбище среди достойных людей. Ну а если не подпишешь, пеняй на себя.