Книга Русские своих не бросают, страница 500 – Александр Харников, Максим Дынин

И было у меня две дороги – либо в Североамериканские Соединенные Штаты, либо в Османскую империю. Первое позволило бы мне сохранить веру, но вряд ли мне там удалось бы принять участие в борьбе за свободу своей отчизны. И я выбрал второе, хоть мне и пришлось перейти в ислам.

Таких, как я, в Турции было множество. Некоторые так и остались католиками – но им был заказан путь в армию, в высшие эшелоны бюрократии, да и просто в приличное по местным меркам общество. В моем легионе служили исключительно такие вот поляки. Другие же – такие как Константин Борженцкий, ставший Мустафой Джелялэддином – превратились в ревностных мусульман и османских патриотов. А я принадлежал к третьим, к тем, для кого ислам был лишь ступенью в карьерной лестнице; уютно в местном обществе мне никак не было. Но тут предоставилась возможность показать себя, а впоследствии наш султан Абдул-Хамид, да продлит Аллах дни его, начал мне благоволить и дал разрешение создать Славянский легион.

Наше боевое крещение состоялось в Валахии, когда мы успели добраться туда раньше австрийцев и заняли оставленный русскими Бухарест. А затем в Добрудже восстали болгары, греки и немногие живущие здесь молдаване, и нам было поручено подавить этот бунт.

Во время Польского восстания мне менее всего были по душе внесудебные казни мирных жителей – если ты православный, либо, не приведи господь, иудей, то тебя могли вздернуть на ближайшем дереве только за это. Я строжайше запретил своим казакам применять какое-либо насилие против местного населения, исключая тех, кто будет пойман с оружием в руках. И когда некоторые – из поляков и задунайских казаков – занялись мародерством и насилиями над женщинами, я распорядился арестовать виновных в этих преступлениях. Но именно тогда ко мне по поручению Омер-паши наведался Мустафа Джелялэддин и потребовал всех их освободить.

Пришлось отпустить этих мерзавцев, но я сперва распорядился дать «на дорожку» мародерам по пять плетей, а насильникам по десять – даже офицерам, а затем выгнал их с позором из Легиона. И сейчас, когда после нашего поражения в Крыму восстание вспыхнуло с новой силой, ни об одном случае мародерства либо о насилии в отношении мирных жителей мне не докладывали.

По просьбе своего старого знакомого, бывшего поручика Виленского полка Владислава Замойского, я недавно взял в отряд полсотни поляков под командованием некого Осоцкого. Вели они себя, в общем, прилично, но как раз вчера, когда мы проезжали Славу, я обратил внимание, какие взгляды они бросали на липован. А когда вчера днем мы прибыли в Бабадаг, Осоцкий протянул мне ожидавшее его там письмо, в котором Замойский предписывал им немедленно вернуться в Константинополь. На мое предложение заночевать в Бабадаге тот неожиданно ответил отказом:

— Пане Михале (меня бесило, что он обращался ко мне именно так, а не так, как положено титуловать османского офицера), я не могу. Пан Замойский требует, чтобы мы как можно скорее вернулись в Константинополь. А дорога, как вы сами понимаете, неблизкая. Мы бы отправились на корабле из Кёстендже, но это сейчас проблематично.

И его полусотня еще вчера вечером снялась и отправилась по той самой дороге, по которой мы только что прибыли в Бабадаг. И по той самой, по которой мы сейчас спешили в Славу.