Книга Спят курганы темные, страница 60 – Александр Харников, Максим Дынин

— А как насчет ваших действий на Волыни?

— Вам и это известно? – ляпнул я и внутренне похолодел – то, что мы там делали, мы делали, конечно, во славу Украине, но те, кто не жил под властью поляков до войны, могут этого не понять. К нам, украинцам, относились, как к скоту. На наших землях массово селились ляхи, в наших городах нередко встречались таблички, «собакам и украинцам вход запрещен», и в древнем украинском Львове нас было хорошо если десятая часть – другим нужно было выйти за рогатку на въезде в город до наступления ночи. Именно потому нас прозвали «рогулями».

Мне посчастливилось не только родиться во Львове, но и попасть в польскую гимназию. Конечно, меня и других украинцев там постоянно били, да и учителя не только этого не замечали, но и специально ставили нам плохие оценки, и многие мои друзья вылетели из гимназии. Мне повезло, что мой отец был дальним родственником супруги пана директора – он был на четверть немцем, равно как и она – и поэтому ко мне отношение в школе было получше. Но уже тогда я возненавидел ляхов до глубины души. Ляхов и жидов – хоть поляки издевались и над этим мерзким народцем, но сыны Израилевы были намного богаче нас, коренных жителей Галичины.

Именно поэтому очищение волынских и галицких земель от вражьего семени было для меня священным. Не скрою, что приятно было пользовать их баб перед тем, как их лишали жизни, но не это было для меня главным – главным было то, что на этих землях останутся лишь настоящие украинцы. Нельзя было оставлять в живых никого из них – ни женщин, ни стариков, ни детей, ведь из них в будущем вырастут всё те же вороги украинской нации. Да и зачем так далеко глядеть? Ведь малец, которого мы упустили, указал на меня, после чего меня ковпаковцы лишили жизни. А так бы остался в живых. Не их заслуга, что я воскрес в далеком будущем.

Но как отнесутся к этому те, кто воюет за Украину сегодня? Насколько я понял из того, что слышал от тех, к кому я попал, многие одобряют наши действия. Но, как мне было сказано, официально это замалчивается, причем как нашими, так и поляками – ведь именно они, наряду с американцами и англичанами, нас поддерживают. И я инстинктивно понял, что лучше перед майором с русской фамилией об этом умолчать.

— Мы воевали с партизанами, не с мирными жителями. А чужинцев убивали именно красные бандиты.

— Поляки рассказывали другое, – сказал тот.

— Может, где-то и были… эксцессы, но нашими врагами были только москали, пане майоре.

— Добро, пане сотныку, – кивнул тот. – Расскажите мне, как именно вы воевали с красными бандитами.

— До того, в «Нахтигале», мы боролись с ними вместе с германцами.

— На Украине?

— И в рейхскомиссариате «Остланд»^[39]. А потом, в конце сорок второго, мы все ушли из «Нахтигаля», потому как хотели бороться за самостийну Украйину.

— Или потому, что вас собирались послать на Восточный фронт.

— Это не так, пане майоре. Эти слухи распространяли наши враги.

— Добро, пане сотныку, – устало кивнул тот. – Такой вопрос: где вы видите себя в этой военной кампании?

— На передовой, пане майоре.

— Хотя бы не в штабе, – усмехнулся тот. – Ладно. Мы сейчас приедем в Петровку. Сержант Васюра!

— Да, пане майоре, – отозвался наш водитель, в котором я с удивлением признал того сержанта, к которому вышел, когда оказался в этом времени.