Книга Спят курганы темные, страница 56 – Александр Харников, Максим Дынин

— Можно. Ну и что? Зато хоть стыдно за себя не будет.

В тот вечер мы с Ариадной собрались на Ларискиной квартире и напились вдрызг. А на следующее утро и мы отправились вступать в ополчение. Вот только она добилась отправки фельдшером на фронт, а меня почему-то определили в хирурги. Сначала я ассистировала опытным врачам, а потом мне и самой начали доверять операции. И одним из первых пациентов был Лева. Я ему еле-еле спасла ногу, а он все спрашивал, когда ему можно будет вернуться в строй… Но я настояла на том, чтобы его комиссовали, и теперь он работает по профессии и страшно тяготится этим, просится обратно на фронт.

Как, кстати, и я. Меня даже наградили, за то, что я не раз и не два оставалась на своем посту во время бандеровских налетов, то авиационных, а в последнее время больше артиллерийских – операция же идет, ее не остановишь. А Ада так и осталась без медали, хотя как мне кажется, заслужила ее намного более моего.

И когда ее доставили с руками, нашпигованными осколками, и с ранами в боку, именно мне довелось оперировать подругу, и, как мне кажется, весьма успешно. А вот теперь, в конце обхода, у нас появилось время поговорить по душам.

— Здравствуй, сестрица! Прости, что так поздно – пациентов множество. А еще какую-то азиатку привезли, в коме.

— Да ладно, главное, ты пришла!

— Что с тобой было? Колись. А то прооперировать я тебя прооперировала, а что случилось, не знаю…

— Марин, давай я тебе все расскажу, только пусть это останется между нами.

Я приготовилась было выслушать историю про любовь, но то, что она рассказала, меня огорошило. Люди из прошлого – подумать только! Расскажи мне об этом кто-нибудь другой, и я бы подумала, что мой собеседник либо меня разыгрывает, либо сошел с ума, но Аде я безоговорочно верила.

— Так, значит, белый офицер, ковпаковец и тувинец?

— Тувинский доброволец. Как твой дед.

Да, дедушка, Ооржак-оол Балдан… Пошел воевать после того, как на его брата пришла похоронка. Женился на моей бабушке и осел в Макеевке, откуда она была родом. Его я, увы, не помню – он умер, когда мне был год, – но папа много о нем рассказывал, когда я была маленькой.

Мой любимый папочка, Кечил-оол Балдан… Помню его в детстве – бесстрастное смуглое лицо, так преображавшееся, когда он улыбался… А потом на шахте имени Кирова в моей родной Макеевке произошел взрыв метана, и я помню, как вернулась из школы, а мама в одночасье поседела – папино тело подняли на поверхность одним из первых.

Через сорок дней мама объявила нам, что мы возвращаемся в ее родную станицу Луганскую, и с тех пор я жила там – до того дня, как поступила в медицинский в Донецке.

— Его зовут… Тулуш, да, Кызыл-оол Тулуш. А других – поручик Белой армии Андрей Фольмер и старший лейтенант Михаил Студзинский. Он, кстати, вроде из станицы Луганской.

— Студзинский, говоришь? Девичья фамилия моей мамы – Студзинская. Вот только не осталось Студзинских в нашей станице, кроме нее. А как его зовут?

— Михаил Григорьевич.

Я побледнела – конечно, при смуглой коже это не так заметно, но Ада на меня посмотрела и спросила:

— Сестренка, что с тобой?

— Так звали дедушкиного старшего брата. Вскоре после освобождения Луганской от него пришло письмо – так-то и так-то, жив, здоров, чего и вам желаю, бью немца, а где – сказать не могу. Всех вас обнимаю… Дедушка мне это письмо показывал. Сам он, равно как и деда Гриша, мой прадедушка, ушел в партизаны – прадеда убили, дед, которому и было-то шестнадцать лет на конец войны, стал «сыном полка»…