Книга Ссыльный, страница 76 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Я уже открыл рот, чтобы попросить умыться, но не успел: рядом, как из-под земли, возник лакей. Немолодой, сухощавый, в чистой ливрее, держащий в руках медный таз, начищенный до такого блеска, что глядя в него, можно было бриться. По краю таза бежал чеканный орнамент. На руке у лакея висело белоснежное полотенце.

— Извольте, ваше благородие, — проговорил лакей, — умыться с дороги.

Ну что ж. Умоемся.

Я снял с плеча штуцер, отстегнул саблю — не спеша, привычными движениями, — и передал оружие другому слуге, подошедшему слева. Тот принял аккуратно, с видом человека, привыкшего обращаться с оружием, отнёс в сторону и поставил штуцер в оружейную пирамиду, стоявшую тут же, у стены дома.

Примета нового времени: в гости нынче ездили вооружёнными, и хозяевам приходилось обзаводиться подставками для ружей, как раньше обзаводились вешалками для шляп.

Я перехватил взгляды сидящих за столом. Смотрели на мой штуцер — и я с удовлетворением отметил, что смотрели с интересом. В пирамиде стояло с полдюжины стволов, и все — кремнёвые: фузеи, пара мушкетонов, один охотничий штуцер с потёртым ложем. Добротное оружие, дорогое, но старое. Бурдыкинский же штуцер — капсюльный, нарезной, с латунными приборами и прямым прикладом — среди них смотрелся, как породистый жеребец в табуне деревенских лошадок. Кое-кто за столом переглянулся. Крупный усатый мужчина в расстёгнутом сюртуке одобрительно крякнул.

Ссыльный дворянчик без слуг и без денег, стало быть. Но со штуцером, который стоит, как неплохая лошадь.

Пряча улыбку, я наклонился над тазом, плеснул водой в лицо. Вода была холодная, чистая, пахнущая чем-то травяным. Я с наслаждением вымыл руки, вытерся и вернул полотенце. Хорошо. После мертвяцкой дороги и конской пыли — почти блаженство. Поблагодарив лакея кивком, я занял своё место по левую руку от Козодоева.

Тут же подошёл другой лакей — помоложе, в такой же ливрее — и налил мне вина. Тёмно-красное, густое, с тем терпким запахом, от которого я за последние две недели успел отвыкнуть. Вино! Настоящее, не Ерофеичев свекольный первач, от которого глаза на лоб лезут. Я едва не расчувствовался.

Козодоев поднял свой бокал. За столом притихли.

— Ну что ж, господа, — произнёс он тем обстоятельным, округлым голосом, к которому, видно, все давно привыкли, — давайте-ка выпьем за неожиданное, но приятное пополнение за нашим столом. Не каждый день к нам соседи заглядывают, да ещё и такие…

Он не договорил — «какие» именно, оставил повисеть в воздухе. С дальнего конца стола робко подал голос Илья Андреич:

— Может быть, Михал Василич, дождёмся Варвару Михайловну?

Я машинально посмотрел на место справа от Козодоева — оно пустовало. Стало быть, ждём ещё кого-то? Козодоев усмехнулся и качнул головой.

— Не извольте беспокоиться, Илья Андреич. Когда Варвара Михайловна к нам соблаговолит вернуться, мы непременно повторим.

За столом засмеялись, а Илья Андреич покраснел и уткнулся в бокал. Козодоев повернулся ко мне, чуть приподнял бокал:

— Ну-с. За нашего гостя!

— За нашего гостя! — подхватили голоса.

Я поднял бокал, кивнул, выпил. Вино и впрямь было хорошим, а после недели Ерофеичева самогона — и вовсе как глоток воды в пустыне.

И всё же, ставя бокал на стол и оглядывая лица вокруг — улыбающиеся, любопытные, оценивающие, фальшивые, — я поймал себя на странной мысли.