Книга Барин, страница 72 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Старик посчитал в уме и радостно кивнул, решив, по всей видимости, что считает Сабуров значительно хуже, чем бьёт мертвяков. Зря, как выяснилось.

— Четверть — это можно. Четверть — это справедливо, — закивал он.

— Но — от всего, — уточнил Сабуров, и в голосе его послышался звук, с каким захлопывается капкан. — От кобур с ремнями, и от кобур без ремня, и от индивидуальных заказов, и от массовых.

Радость на лице старика увяла. Он открыл рот, закрыл, пожевал губами. Понял, что сам себя загнал в ловушку: согласившись на «четверть», не уточнил — от чего. А «четверть от всего» — это совсем другие деньги, чем «четверть от двенадцати рублей». Потому что индивидуальный заказ может стоить и двадцать, и тридцать, а «четверть от тридцати» — это уже не три рубля.

Но — слово сказано.

— Ладно, — проговорил старик. — Но только чтоб в уезде один я ими торговал. Больше — никто.

— Только ты и будешь, — кивнул Сабуров. — Тут тебе слово даю.

— По рукам?

— По рукам. И, Тихон Кузьмич, — Сабуров кивнул в мою сторону, — вот Александр Алексеевич Дубравин. Деньги забирать будет он. Ему — как мне самому доверяй.

Старик перевёл взгляд на меня, кивнул. Потом посмотрел на кобуры.

— Кобуры-то оставишь зарисовать? Мне ж мерки снять, прикинуть, как лучше скроить… Полчаса где-то…

— Оставлю. Позже зайдём.

Сабуров глянул на меня — я кивнул. Старик подхватил кобуры и исчез в подсобке, бормоча что-то про дублёную кожу и пряжки. Сабуров подхватил меня под руку и повлёк на улицу.

За дверью я повернулся к ватажнику.

— Дмитрий Александрович, — сказал я негромко. — Нет у меня никакой привилегии.

— А тебе она и не нужна, — Сабуров поморщился. — Там заплатить — полторы сотни, ещё и завернуть могут. Скажут, ничего нового не придумал, кожаных мешков для пистолей и до тебя было полно. Да и всё равно через полгода их в каждом подвале шить будут. За всеми с привилегией бегать станешь, что ли? Нам сейчас сливки снять — а дальше, глядишь, Федька твой ещё чего-нибудь придумает.

— А твой интерес во всём этом какой? — прищурился я.

Сабуров посмотрел на меня и усмехнулся.

— Сказал бы, что нравишься мне, Дубравин, да ты ведь не поверишь. Я тебе задаток внёс — сделает твой скорняк мне кобуры, и квиты. Мне делов-то было — языком помолоть минут десять, а экономии — сотня рублей. Да пивом ты меня сейчас угостишь перед отъездом. Ты когда ехать собрался?

— Сегодня. Только на базар бы заскочить, закупить кое-чего для обороны.

— И повезёшь это как? На Буяне? — Сабуров хмыкнул. — Давай так. Мы сейчас вернёмся в «Три Щуки», дашь список служке — он тебе всё закупит в лучшем виде. А домой я тебя отправлю с сопровождением. Телегу да пару конников дам. Времена нынче неспокойные, по дорогам в одиночку ездить — дело такое… Вон, сегодня, говорят, мертвяка прям в городе из реки выловили, представляешь? Сожрут тебя в пути, и кто тогда от орды отбиваться будет? Всё на мои слабые плечи упадёт.

— А что, думаешь, отобьюсь? — посмотрел я на него.

— Думаю, отобьёшься, — сказал Сабуров, и голос у него стал серьёзнее. — Есть в тебе что-то… эдакое. — Он помолчал, потом тряхнул головой и ухмыльнулся. — Ладно, пошли уже. Пиво — оно, брат, ждать не любит.

Мы вышли из лавки и зашагали к «Трём Щукам». Солнце стояло высоко, по улице грохотала телега, у собора звонили к обедне. Обычный день уездного городка, в котором торгуют, молятся и пьют пиво. Даже уезжать как-то не хотелось. Но уезжать надо. Потому как ждут меня там. И крестьяне, и орда, будь она неладна.