Книга Барин, страница 67 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Он аккуратно сложил лист:

— В донесении напишем, что крестьяне уже стеклись к вам, что вы их содержите, кормите, приводите в порядок. Оставить их без вашего надзора — значит допустить гибель казённого имущества. А этого там ох, как не любят!

— И палата это примет?

Калинин чуть улыбнулся:

— Палата любит, когда за неё уже всё сделано.

Он поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу:

— Итак: прошение от вас, донесение от нас. Розыск — для формы. А до той поры люди будут числиться при вас.

Он задержал на мне взгляд:

— Вам ведь нужны не бумаги, Александр Алексеевич. Вам нужны руки.

— Руки, — подтвердил я.

— Ну вот, — сказал он. — Считайте, что они у вас уже есть.

— Спасибо, Сергей Авдотьевич! — от души поблагодарил я.

— Спасибо скажете, когда всё документально оформим, — хищно усмехнулся Калинин, взял новый лист бумаги, и что-то застрочил на нём аккуратными мелким почерком. — А до той поры просто постарайтесь, чтоб вас вместе с вашими новыми крестьянами орда не сожрала. Вот вам документ. Если кто будет интересоваться, по какому праву люди у вас живут — смело предъявляйте. Только печать сейчас поставлю…

Он достал из ящика стола печать и оставил на бумаге жирный оттиск.

— Всё. Не смею более задерживать. А как делу ход будет дан в вашу пользу — приезжайте в гости. Надо же будет отметить это событие…

Я усмехнулся. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, на что намекал Калинин. Да я и не прочь. К тому моменту у меня, надеюсь, дело уже будет поставлено.

Если, конечно, переживём нашествие орды.

Я распрощался с ним и покинул канцелярию. Теперь — к исправнику, за порохом, потом — проведать Сабурова, а там и честь знать пора. Дела почти что сделаны, домой спешить надо.

От Калинина я направился к исправнику.

Управа располагалась рядом — через площадь, в каменном двухэтажном здании с колоннами, которые, впрочем, были скорее декоративными, нежели архитектурными, и навевали мысли не о Парфеноне, а о купеческих амбициях предыдущего владельца. Впрочем, что мне до колонн. Мне — к Щукину.

Которого на месте, впрочем, не оказалось.

В приёмной за столом, заваленным бумагами, сидел помощник — молодой чиновник с прилизанными волосами и чернильным пятном на манжете. Увидев меня, он привстал.

— Чем могу-с?

— Дубравин, Александр Алексеевич. К его благородию Антону Владимировичу.

— Их благородие-с отбыли, — помощник развёл руками. — Ни свет ни заря умчались на набережную. Там то ли утопленников выловили, то ли ещё чего…

Утопленников? Я сохранил на лице выражение вежливого безразличия, хотя внутри что-то неприятно дёрнулось.

— Понятно, — сказал я. — А когда будет?

— Не могу знать-с. Как вернутся. Но вы, позвольте-с, как ваша фамилия-с? Дубравин? — помощник полистал бумаги на столе, вытянул один лист и оглядел его. — Дубравин, Дубравин… А, вот! Насчёт вас уже распорядились, Александр Алексеевич. Антон Владимирович утром оставили, перед тем, как отбыть. Вот, пожалуйста.

Он протянул мне лист. Я взял и прочёл.

«Выдать Дубравину А. А. из специального фонда пороху — один пуд, на оборонные нужды. Свинцовых пуль разных видов — десять наборов. Капсюлей и кремней — по одной коробке».

Дата. Подпись. Печать.

Печать была ещё свежая. Вообще, я сейчас очень зауважал исправника. После вчерашних «Трёх Щук» не только к работе приступил с полной отдачей, ещё и про меня не забыл. Кремень-человек, ничего не скажешь. Может, резковат на слово, может, манера его вести разговор и не самая приятная, но дело делает. И слово держит.