Книга Барин, страница 41 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Мужики добивали мертвяков, которых отпустил водитель. Отупевших, медленных, слабых, их били топорами и тыкали вилами, вымещая всё накопившееся за долгое время. На лицах людей я впервые видел не страх, а азарт и воодушевление. Для деревни это была победа — большая, громкая, за которую не грех и выпить вечером. И, пожалуй, я даже запрещать не стану. Только проконтролирую, чтобы дозор выставили.

Кузьма сидел в телеге рядом с фальконетом. Бледный, всклокоченный, с округлившимися глазами, и щеками, перепачканными сажей, с фитилём, который всё ещё дымился в руке. Очки съехали на кончик носа. Он смотрел на то, что осталось от твари, и рот у него был открыт.

— Барин, — проговорил он, — это что ж такое было?

Я посмотрел на ошмётки твари, на Кузьму, на фальконет, из которого ещё курился дымок, уже привычным жестом вытер кровь с лица и хмыкнул.

— А это, Кузьма, называется «артиллерийская поддержка». Ты молодец. Всё правильно сделал. И попал.

Кузьма моргнул, поправил очки и вдруг расплылся в ухмылке — широкой, глупой, счастливой.

— Да куда бы я делся, барин. С десяти-то шагов…

Молодец.

Я встал, потянулся к камню — и вдруг почувствовал что-то новое. Будто камень, до того сомневавшийся, теперь наконец-то принял меня за своего и покорился. Мир выцвел и посерел, время стало медленнее, а звуки тише — но теперь это не сопровождалось болью и ломотой в висках. Камень признал хозяина и больше не пытался ему сопротивляться.

За спиной с треском и грохотом провалилась внутрь крыша варницы, и я улыбнулся, отняв руку от камня. Ещё один день прожит не зря. Мертвяков на заводе больше нет, водитель мёртв, а я стал сильнее. И пусть этот путь способен привести меня на костёр, но я намерен пройти по нему как можно дальше. Хотя бы для того, чтобы больше не погибал никто из этих доверившихся мне мужиков.

А варница… А варницу мы отстроим.

Я сидел в кабинете, самым что ни на есть бесстыднейшим образом забросив ноги на стол. В руке дымилась сигара, рядом стоял бокал крымского. На коленях у меня лежала «Некроника».

Внизу было тихо — бабы давно уложили детей, мальчишки угомонились… За окном тоже было темно и тихо, даже мужики, праздновавшие победу и поминавшие погибших у костров на лобном месте, разошлись и угомонились.

Самогон у Ерофеича, видно, водился в количествах неисчерпаемых — это притом, что если старосте верить, так запасов отродясь не бывало. А что мужики пьяные — так это они сами, видать, где-то нашли, барин, ей-богу, вот те крест…

Пока они не разошлись, я слышал гомон, долетавший до моих окон. Рыжий из Валуек, наверное, в четвёртый раз пересказывал, как ловко он снёс мертвяка обратно в пролом ударом бревна, а дед Игнат — как лично упокоил десятерых, причём половину рогатиной, четверть — фузеей, а остальных — исключительно своим словарным запасом. Я не стал запрещать. Пусть пьют, пусть поминают, пусть хвастаются. Это роднит и объединяет.

Насчёт дозоров я не волновался: Григорий с Егором приняли по чарке, а дальше зорко следили за ополчением, и тем, кому заступать, многого не позволяли. В общем, на моих командиров можно было положиться.

Праздновать, впрочем, хотелось не всем. Вдова Митрошки — двадцатитрёхлетнего мужика с щитом, которого сожрали в варнице, — сидела в своей избе с бабами и выла тихо, на одной ноте. Особенной горечи ситуации добавляло то, что баба его была уже на сносях. Ерофеич, рассказывая мне про Митрошку, впервые на моей памяти дал петуха голосом — знал парня с пелёнок.