Книга Барин, страница 106 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Третий горшок. Четвёртый. Пятый… Кузьма входил во вкус, Прошка подавал кувшины, и через несколько минут вокруг деревни горело столько костров, что стало светло, как днём. Горел хворост, горела трава, горели мертвяки. Дым стелился по полю — жирный, чёрный, вонючий. Дышать стало тяжело даже на вышечке. Зато в орде творился полный хаос — горящие мертвяки метались в толпе, остальные ломились в стороны, давили друг друга, и строй, которого у них и без того толком не было, рассыпался окончательно.

Стрелки в бойницах палили, перезаряжали и снова палили. Без команды, по готовности. Мертвяки валились, как подкошенные. Но валились они всё ближе к частоколу. Те, что добирались до засечной линии, застревали в верёвках и сетях, путались, дёргались, но и через это продирались. Медленно, по одному, по двое — но они шли вперёд, и становилось таких всё больше…

Те мертвяки, что прорвались через ров ещё до огня и миновали засечную линию, копились на расчищенном месте — том самом, которое мы подготовили именно для этого. Штук тридцать непокойцев выбрались на полосу чистой земли и ускорились, устремившись к частоколу. С каждой секундой их становилось больше — подходили новые, те, что перебрались по телам через ров.

Идеальная мишень.

Я повесил штуцер на плечо, полез в карман, достал сигару и раскурил от тлеющего фитиля на вышечке. Затянулся. Уф. Руки чуть подрагивали, но это ничего. Главное — голова работала.

Григорий, стоявший рядом, покосился на меня, но ничего не сказал. Я затянулся ещё раз, выпустил дым и поднёс тлеющий конец сигары к запальному отверстию.

Бабахнуло так, что вышечка присела. Фальконет лягнулся, станину сдвинуло назад на вершок, ствол окутало дымом. В ушах зазвенело, и я громко чихнул, втянув носом дымный воздух.

Когда дым чуть рассеялся, в том месте, где секунду назад толпились мертвяки, была лишь чистая, ровная просека, заваленная телами мертвяков. Разорванные, раскиданные по сторонам, некоторые из них ещё шевелились, но опасности уже не представляли. Я кивнул, с уважением похлопал фальконет по горячему стволу, и, затянувшись, кивнул Григорию:

— Перезаряжаем.

Внизу загомонили. Дед Игнат рявкнул что-то победное, и, как обычно, цензурными в его фразе были только междометия, Алёшка заколотил прикладом по частоколу… Даже Григорий рядом одобрительно хмыкнул — и для нашего нелюдимого охотника это было всё равно что шапку в воздух подбросить.

И тут через победный гомон прорезался крик, разительно отличающийся по интонации, полный боли и страдания. И тут же следом несколько голосов заорало разом. Что кричали — разобрать было нельзя, пока кто-то не крикнул, перекрывая эту какофонию, чётко и различимо.

— Тревога! Мертвяки! Мертвяки в деревне! — и тут же захлебнулся булькающим воплем.

Пару секунд я пытался осмыслить то, что сейчас услышал, а потом швырнул сигару в сторону, избавился от ненужного сейчас штуцера и прямо через перила сиганул с вышки.

Прорвались…

Земля больно ударила в ноги. Правую лодыжку прострелило, в коленях хрустнуло, но мне было не до этого. Поймав равновесие, я положил ладонь на камень в кармане и потянулся во тьму.

Во тьме тут же вспыхнуло, и это были не тусклые огарочки моих дозорных, не слабые мерцающие точки на краю восприятия — нет. Яркие, ровные языки пламени, пять или шесть штук, горели совсем близко, за избами, и от каждого несло такой злобой, такой тупой, ненасытной яростью, что меня передёрнуло до макушки.