Книга Барин, страница 104 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

— Не расслабляться! — рявкнул я. — Всем быть наготове!

Тем временем твари достигли бруствера и принялись на него карабкаться. Откормленные перепрыгивали, не замедляясь, обычные карабкались, спотыкаясь и поскальзываясь, насаживаясь на колья и путаясь в верёвках… Колья ломались, сети рвались, заструги задерживали, но не останавливали.

На моих глазах мертвяк в лохмотьях крестьянского армяка напоролся животом на заострённый кол, проткнувший его насквозь. Постоял секунду, будто задумавшись, потом просто стянул себя с кола и полез дальше, волоча за собой внутренности. Тимоха под вышечкой, увидев это, длинно и витиевато выругался.

— Стрелки с фузеями, огонь по готовности! — крикнул я. — Бейте тех, кто через вал перелез! В головы целить, в головы! Поджиги — ждать!

Захлопали выстрелы, — вразнобой, поодиночке. Мертвяков сшибало с бруствера, они скатывались обратно в ров, на тех, что уже копошились на дне. Ров заполнялся. Тела — упокоенные и шевелящиеся вперемешку — набивались слой за слоем, и в двух местах эта каша уже поднималась почти до бруствера.

Когда ров заполнится — а он заполнится, вопрос нескольких минут — к частоколу подойдут сотни. Разом.

Я сбросил с плеча штуцер, прижал приклад к плечу и тщательно прицелился. Выбрал в качестве жертвы крупного откормленного мертвяка, выбравшегося изо рва, и шагавшего к застружной черте. Задержал дыхание, потянул спуск… Выстрел! Мертвяк дёрнулся и упал. Чётко в лоб!

Но радоваться было некогда — изо рва лезли все новые мертвяки. Выхватив из кармана патрон, я перезарядился, со скоростью, какой сам от себя не ожидал, выстрелил снова, сократив мертвячье воинство на ещё одного бойца, перезарядился снова, выстрелил…

Перезарядка, цель, выстрел. Перезарядка, цель, выстрел… Повторять до бесконечности…

И тут луна ушла за тучу. Разом навалилась такая темнота, что я перестал видеть дальше десяти шагов от стены. Только возня, скрежет, хруст ломающихся кольев. И вонь — густая, жирная, от которой свело скулы.

— Петри! Свет!

Внизу щёлкнуло. Зашипело. Горящая стрела ушла в темноту, прочертив рыжую дугу, и воткнулась в охапку сена между рвом и засечной линией. Тусклая вспышка, потом ярче — занялось. Вторая стрела — в кучу хвороста левее. Третья — правее. Петри работал молча, с той звериной точностью, которая отличала его от всех моих людей. Не успевала уйти к цели первая стрела, как за ней уже следовала вторая.

Стрелял при этом Петри спокойно и без суеты, макал паклю наконечника в жаровню с углями, клал на тетиву, натягивал и отпускал. Охапки хвороста и соломы, разложенные заранее — идея Петри, кстати, не моя, — занимались одна за другой, и через полминуты полоса между рвом и засечной чертой горела по всей длине.

Стало светло, как днём. И в свете костров орда предстала во всей своей чудовищной уродливости. Она заполнила всё поле — серая колышущаяся масса, в которой отдельные фигуры сливались друг с другом. Передние уже карабкались на вал, задние ещё выходили из леса.

Огонь от подожжённых охапок заставил их шарахнуться — на секунду, на две, — а потом они попёрли снова, обходя костры. Кто потупее, шагал прямо через огонь — и моментально оказывался охвачен огнём. И, кажется, огонь нарушал связь с водителем — ну или страх огня был заколочен в человеческое естество настолько глубоко, что даже после смерти будил инстинкты.