Книга Ватажник, страница 32 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

— А ваш-то батюшка где? — спросил он. — Я-то ещё удивился, что меня встречать не вышел.

Ерофеич, стоявший у печи, зыркнул на Марфу — быстро, с выражением «ну вот, доболталась», — и ответил:

— Так наш священник уж сколько лет как преставился, отче. А нового так и не прислали. Кто ж в нашу глушь по доброй воле поедет? Отец Никодим у нас служил. Слыхали, может, про такого?

Евстахий усмехнулся.

— Слыхал, как не слыхать. Тот ещё пройдоха был, царствие ему небесное…

Из сеней донеслось возмущённое кряканье. Я незаметно покосился на дверь — и, кажется, различил в полумраке сеней контур полупрозрачной фигуры в рясе.

— … но служил достойно, ничего не могу сказать, — продолжал Евстахий, невозмутимо жуя. — А то, что зелёный змий его мучил — так то испытание, верно, господом нашим отпущенное. Не каждый его выдержит, а значит, не нам и судить.

В сенях забормотали. Ещё более возмущённо, хотя слов было не разобрать. Евстахий тоже прислушался — или мне показалось? — и повернулся к Марфе.

— Отслужу, дочь моя. Как не отслужить? Заутреню поздно уже, а вот обедню — можно. Часовенка-то у вас в порядке?

— В порядке, отче! — закивала Марфа. — Мы её в чистоте содержим, хоть и без батюшки…

— Ну вот и славно.

Евстахий повернулся к Щукину, который уже встал было из-за стола.

— Задержаться придётся, Антон Владимирович. Уж не обессудьте. Дело божье — дело небыстрое.

Щукин поморщился, но возразить попу не посмел. Сел обратно, и по лицу его было видно, что лишние несколько часов в Малом Днище, да ещё и с похмелья — это не совсем то, о чём он мечтал.

Но церковь есть церковь, и спорить с ней — себе дороже. К тому же более, чем уверен, что едва убавится Марфин контроль, как возле исправника тут же образуется один красноносый лекарь. Который и себя заодно подлечит.

— Ерофеич, — сказал я. — Оповести людей насчёт обедни. Работа ради такого дела может и подождать.

Ерофеич кивнул и вышел. В сенях мелькнула полупрозрачная тень — Никодим, видимо, посторонился, пропуская старосту, — и мне послышалось тихое, ехидное хихиканье.

Наш покойный батюшка, кажется, находил всё происходящее крайне забавным.

* * *

Часовенка была маленькая — десяток человек помещался с трудом, а сейчас собралась вся деревня. Мужики стояли плечом к плечу, бабы с детьми жались у стен, кто не влез — толпились снаружи у распахнутых дверей, вытягивая шеи.

Иконы в часовне были старые, потемневшие от времени, лампада перед ними горела тускло, пахло ладаном, воском и сыростью, и от этого запаха — мирного, забытого, церковного — у кого-то из баб задрожали губы, а кто-то шумно вздохнул.

Восемь лет без священника. Восемь лет без службы, без причастия, без отпевания. Рождались — крестили сами, умирали — хоронили сами, и молились сами, как умели, как помнили. И вот — поп. Живой, настоящий, в облачении, с крестом и кадилом.

Отец Евстахий служил неспешно, обстоятельно, и голос у него оказался неожиданно густой и сильный для такого маленького тела — заполнял часовню до самых стропил, отражался от стен, и даже те, кто стоял снаружи, слышали каждое слово.

Когда дошло до проповеди, он отложил кадило, вышел из-за аналоя и посмотрел на людей. На всех сразу — и будто бы на каждого, лично.

— Вы стоите против зла, дети мои, — сказал он. — Стоите крепко и достойно. Не даёте нежити идти по земле и от живых вкушать. Многие деревни побольше вашей пали, а вы — выстояли. И это достойно похвалы. Не моей, не церковной — господней.