Книга Ватажник, страница 29 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Завидев нашу процессию — мокрую, грязную, дымящуюся паром, — Сабуров осёкся. Щукин повернулся к нам, и, увидев отца Евстахия, изменился в лице.

— Доброго вечера, дети мои, — поздоровался отец Евстахий. — Отдыхаете от трудов славных да дороги длинной? — на длинной дороге он сделал особый акцент, и Щукин покраснел до кончиков ушей.

— Ой, отче… — пробормотал он, торопливо вставая и одёргивая мундир. — Простите великодушно. Суета, спешка… Я ведь собирался вас дождаться, да…

— Да запамятовали, — с ехидной улыбкой закончил за него священник. — Понимаю, как же. Ничего страшного, сын мой. Я и сам добрался.

Почему-то слушая отца Евстахия я трактовал «ничего страшного» как «я тебе это ещё припомню». Хотя, вероятно, я был просто пристрастен.

— Значит, говоришь, банька топлена, сын мой? — отец Евстахий повернулся к Ерофеичу.

— Топлена, отче, топлена! — закивал Ерофеич. — Остыла, правда, немного после господ-то, давненько оне парились, но вода горячая есть.

— Вода горячая — уже благость. Веди же, сын мой…

Ерофеич, довольный возможностью угодить, повёл святого отца мыться. Вернулся тот через полчаса, ещё более розовый и круглый, распаренный, благостный и в чистой рясе — видимо, из дорожной сумы, и пахло от него берёзовым веником и мылом.

Ямочки на щеках сияли, скуфейка сидела ровно, и выглядел он так, будто не лазал час назад по мертвяцким кучам под проливным дождём, а только что проснулся после крепкого, здорового сна.

Сев за стол, священник огляделся. Ерофеич уже стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Не побрезгуете ли, отче? — спросил он заискивающе, протягивая чарку. — Чем богаты, как говорится… Продукт домашний, не обессудьте. Живём бедно, воду в вино обращать не обучены…

Евстахий принял чарку и назидательно произнёс, подняв к потолку пухлый палец:

— Воду в вино только сын отца нашего небесного обращать умел.

Он принюхался, поморщился и добавил задумчиво:

— А жаль.

Опрокинув чарку, святой отец крякнул и потянулся к груздям. Закусил, пожевал, кивнул — и лицо у него стало довольным и мирным.

За столом атмосфера наливалась былым теплом. Щукин подлил себе ерофеичева пойла и принялся закусывать с удвоенным аппетитом. Урядники, приглашённые в избу за время нашего отсутствия, получив молчаливое дозволение начальства, тоже потянулись к чаркам. Писарь продолжал спать на лавке, и его лишь слегка подвинули, не разбудив.

Сабуров снова завёл какую-то историю — про то, как его ватага однажды заночевала на заброшенной мельнице, а ночью выяснилось, что мельница не такая уж заброшенная, — и к середине рассказа за столом уже посмеивались, а Евстахий хихикал в бороду и качал головой.

Второй чаркой ерофеичева самогона поп не побрезговал. И третьей тоже. Причём закусывал он аккуратно, со вкусом, не торопясь, и ни капли не пьянел, или, по крайней мере, не подавал виду.

Сабуров, завершив байку про мельницу и сорвав одобрительный гогот, перешёл к истории про медведя, забравшегося в лагерь и сожравшего сабуровские сапоги, когда тот спал, и Евстахий смеялся вместе со всеми. Атмосфера за столом стала почти домашней — как будто и не церковник среди нас сидел, а старый знакомый, забредший на огонёк.

И тут, в паузе между байкой про медведя и очередной чаркой, Евстахий вдруг спросил: