Книга Ватажник, страница 115 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Никифор смотрел на меня ещё несколько мгновений, и, кажется, так и не пришёл ни к какому выводу.

— Тогда расскажи мне обо всём на словах, — сказал он, откидываясь на спинку кресла, и, наконец, показывая мне на стул. — Ты ведь понимаешь, что я не могу верить на слово каждому, кто является сюда и называет имя отца Евстахия. Мало ли кто и зачем мог раздобыть подобный знак.

Спорить смысла не было, да и не видел я в этом ничего предосудительного — собственно, ради этого разговора я сюда и явился. Я уселся, вздохнул, собрался с мыслями и начал рассказывать.

Про Валуйки, разорённые ордой, и про ночлег в барском доме, где мы нашли свежий пепел в камине и навоз чужих лошадей в гостиной. Про следы шестерых всадников, что ночевали там сразу после резни, будто заехали к себе домой — спокойно, неторопливо, не таясь от мертвечины, бродившей у них под окнами.

Про разорённую военную стоянку в лесу. Про мёртвую деревню, разорённую раньше Валуек, про выпотрошенное подчистую кладбище и про круг ритуальной поляны. Про три заколоченные снаружи избы, в которых неделями откармливали мертвечину живыми людьми, потому что простой добычи кому-то показалось мало…

Чем дальше я говорил, тем мрачнее становилось лицо Никифора. Он наклонился вперёд, упёрся локтями в столешницу, и пальцы его, до того спокойно лежавшие на письме, сжались, сминая угол сложенного листа.

Один раз он перебил меня коротким, отрывистым вопросом — уверен ли я, что пломба именно со старорусским гербом, — и, дождавшись подтверждения, снова замолчал, давая мне закончить.

Когда я закончил, в келье повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием лампадки. Никифор сидел, не шевелясь, глядя куда-то поверх моего плеча, и по его лицу я не мог понять, о чём именно он сейчас думал — то ли прикидывал, кого следует немедленно оповестить, то ли просто пытался уложить в голове услышанное.

— Хорошо, — сказал наконец Никифор, и в этом коротком слове было куда больше тяжести, чем в любой длинной фразе. — Это очень важные сведения, сын мой, и ты поступил правильно, что передал их именно так. — Он взял со стола моё письмо, на этот раз не разглядывая, а просто держа в руке, будто взвешивая. — Иди с Богом и ни о чём не беспокойся. Мы дадим знать всем, кому это важно, и письмо твоё дойдёт до отца Евстахия в самые скорые сроки, какие только возможны.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен, и я тоже встал, хотя ноги после долгого стояния успели слегка занеметь.

— Где ты остановился? — спросил Никифор уже у двери, будто вспомнив об этом в последний момент. — На случай если ты вдруг снова понадобишься.

Я назвал постоялый двор, и Никифор кивнул.

— Хорошо, сын мой. — Взгляд его снова на мгновение остановился на мне с тем же неприятным, оценивающим выражением, что и в самом начале разговора. — Если понадобишься, мы сами тебя найдём.

В этой последней фразе мне почудился не столько обычный пастырский оборот речи, сколько обещание — или, пожалуй, предупреждение, — и я предпочёл не уточнять, что именно он имел в виду. Опыт последних месяцев приучил меня к мысли, что не всякий ответ стоит того, чтобы его добиваться.

Я попрощался, насколько мог учтиво, и вышел из кельи, а затем и из церкви, провожаемый тем же служкой, что встретил меня у входа, — теперь куда более молчаливым, чем прежде. У самой двери паренёк всё же не удержался и покосился на меня с тем же выражением, что было у него в самом начале, — смесью робости и любопытства, будто он силился понять, что за птица заявилась к ним нынче вечером и почему отец Никифор принял её без малейшего промедления.