Книга Ватажник, страница 10 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

— Эти люди погибли за нас, — сказал я. — За то, чтобы мы с вами сейчас стояли здесь, на своих ногах, под своим небом, живые. Они не были солдатами, не были героями — они были людьми, которые взяли в руки оружие и встали за свою деревню. И встали крепко. Они ушли для того, чтобы мы продолжали жить — и плакать о них сейчас, значит, оскорбить их память. Которую мы пронесём в сердцах через всю жизнь, сколько бы её ни оставалось…

Я помолчал, посмотрел на лица, окружавшие меня — серьёзные, усталые, заплаканные, и вздохнул. Говорить дальше не хотелось, но сказать было нужно. Может быть слова, сказанные в такой момент, лучше достучатся до людей?

— Но были и те, кого мы потеряли напрасно, — продолжил я чуть тише. — Две семьи, которых можно было спасти, если бы они послушали и ушли в барский дом, как было велено. Их уже не вернуть. Но давайте сделаем хотя бы так, чтобы подобное не повторилось. И если говорят бежать — значит, надо бежать. Только выполняя приказы, мы сможем избежать подобного в будущем. Я это говорю не потому, что мне хочется покомандовать, или злюсь, что мои слова не восприняли всерьёз. Я говорю так, потому что не хочу терять людей настолько глупо. Понимаете вы это?

Тишину никто не нарушил, но люди вокруг закивали.

— Значит, так и договоримся. Вечная память усопшим.

— Вечная память, — нестройно прогудели крестьяне.

Землю засыпали быстро, молча. Степан вкопал кресты — простые, из двух перекладин, но ровные, как по линейке. На каждом — имя, вырезанное ножом. Тимоха. Захар. Остальных подписали, как знали, — кого по имени, кого по прозвищу…

Поминки соорудили на улице — вытащили столы, составили вместе, бабы приволокли нехитрую снедь, а Ерофеич, хмурясь, принёс большую бутыль с самогоном. Я пропустил чарку вместе со всеми — за упокой, как положено, и вышел из-за стола.

Не потому, что мне было не по чину сидеть с крестьянами — некоторые люди во время обороны деревни показали себя так, что я был горд находиться рядом с ними. А потому, что стоило мне расслабиться хоть на минуту, и в голову лезло всё то, что я старательно отодвигал два дня.

Лицо валуйковского парня с открытыми глазами, Тимоха, вцепившийся в рогатину, мёртвый мальчишка в расхристанной рубашонке, бредущий в свете костров… А вспоминать всё это мне не хотелось.

Наказав Ерофеичу и Григорию следить, чтобы народ не перепился и чтобы дозоры стояли, как положено, я пошёл к дому.

Вечерело. Солнце садилось за лес, и косые длинные тени ложились поперёк улицы, как полосы на арестантском халате. Деревня выглядела почти нормально, если не считать свежих заплат на частоколе, обугленных руин на месте Аниськиной избы и бурых разводов на земле, которые не успели затоптать. Почти нормально. Если не знать, что здесь происходило совсем недавно.

А у барского дома меня ждали гости.

На крыльце, развалившись на ступеньках и покусывая соломинку, сидел Сабуров. Живой, слава богу, но выглядел он так, что я не сразу узнал. Бледный как смерть, осунувшийся, потерявший добрую половину своего прежнего объёма. Мундир висел на нём, как на вешалке. Щёки запали, скулы торчали, под глазами — тёмные круги. Лишь усищи остались прежними и на фоне похудевшего лица казались ещё больше, отчего Сабуров напоминал не бравого командира ватаги, а моржа, которого месяц не кормили.