Книга Помещик, страница 64 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Мы оба хотели крови.

И мы её получим, чёрт меня дери!

Слово чести.

Тела мы забрали с собой.

Можно было оставить их в лесу, вернуться в деревню и прислать людей с телегой. Так было бы разумнее. До Малого Днища почти час пути, оба мертвеца — мужики крепкие, тяжёлые, а у нас ещё оружие… Вот только бросить их где-нибудь под елью, одних, на ночь, мне почему-то показалось предательством.

Так что мы взвалили тела на плечи и потащили.

Первые несколько сотен шагов я ещё держался. Потом мёртвый вес начал тянуть назад, ноги стали цепляться за корни, а ветви будто нарочно хлестали по лицу. Приходилось останавливаться, перехватывать свою ношу и снова брести вперёд. Петри было не легче. Он сопел, временами тихо ругался на своём языке, но помощи не предлагал и сам её не просил.

Обратно мы шли значительно дольше.

Когда впереди, наконец, посветлело и между деревьями показалось поле, рубаха у меня промокла насквозь, руки дрожали, а ноги сделались ватными. До ворот оставалось всего ничего, но именно эти последние сажени показались самыми долгими.

На чернеющей над частоколом вышечке шевельнулась фигура дозорного.

— Барин возвращается! — радостно заорал он. — Отворяй!

Потом пригляделся и умолк.

За воротами заскрипели брусья. Створки распахнулись, и я увидел едва ли не всю деревню. Мужики, женщины, ребятня — все стояли во дворе, теснились возле изб, выглядывали из-за чужих плеч. Наверное, ждали нас с той самой минуты, как мы ушли. Лица людей, глядящих с радостью и надеждой потускнели, когда крестьяне разглядели нашу страшную ношу. По толпе пронёсся шепоток.

Мы прошли внутрь и опустили тела посреди двора. Я едва сумел разогнуть спину и с трудом поднял глаза на Ерофеича. Староста стоял ближе всех, теребил в руках шапку и смотрел на Федькино лицо.

Почему-то я чувствовал себя виноватым. Глупость, конечно. Запрет выходить за частокол без меня я установил не для красоты. Мужики его нарушили и отправились в лес по грибы. Я в это время находился в отъезде и помешать им никак не мог.

Но легче от этого не становилось.

Несколько минут во дворе царила тишина. Слышно было, как переступает копытами лошадь возле коновязи да где-то за избами надрывается петух, решивший, что вечер — самое подходящее время поприветствовать новый день.

Ерофеич первым пришёл в себя. Перекрестился, приблизился и осторожно откинул край разрезанной рубахи Фёдора. Посмотрел на разбитое лицо, на изломанные пальцы, потом перевёл взгляд на пулевую рану второго мужика…

— Батюшки святы… — пробормотал он. — Барин… Это ведь не мертвяки их, получается?

— Не мертвяки, — выдавил я.

Тишина продержалась ещё несколько мгновений, после чего двор разом загомонил. Откуда-то из-за спин вырвалась молодая девка, бросилась к Фёдору и рухнула рядом с телом на колени. Завыла, прижалась к его груди, принялась гладить по волосам и раз за разом повторять его имя.

Насколько я помнил, жены у Федьки не было. Стало быть, успел здесь сойтись с кем-то близко. Начал устраивать жизнь на новом месте, присмотрел девицу, может, уже и свадьбу задумал… А теперь вот. Лежит посреди двора с перерезанным горлом, а невеста голосит над ним, руки заламывая…

Проклятье.

Я тяжело вздохнул и обвёл взглядом толпу. Хотелось рассказать людям о следах, о пятерых всадниках. Назвать имя Козодоева. Пусть знают, кто виноват, пусть ненавидят его так же, как сейчас ненавидел я. Вот только доказательств у меня не было. Одни следы, обрывки догадок и уверенность, которую к делу не пришьёшь.