Книга Конфидент, страница 23 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Я едва не поперхнулся супом.

— Оброк я не поднимал, тётушка. Я его, наоборот, отменил.

Анна Ильинична медленно опустила ложку.

— Что ты сделал?

— Отменил оброк. Совсем. Больше вам скажу: теперь крестьяне получают от меня деньги за некоторую работу.

Тётушка некоторое время молча смотрела на меня, затем отложила салфетку, выпрямилась и спросила уже совершенно другим голосом:

— Сашка, ты сейчас серьёзно говоришь? То есть мало того что крестьяне перестали тебе платить, так теперь ты платишь им? За что? За то, что они живут на твоей земле, рубят твой лес и работают в твоём хозяйстве?

— Именно за то, что работают. Если человек работает, ему полагается жалованье. По-моему, всё довольно просто.

— Просто ему! Да где же это видано, чтобы барин платил собственным крестьянам? Они завтра поймут, что ты дурень, и станут брать деньги за каждый шаг. Сначала потребуют платить за лес, потом за поля, потом за то, что из избы утром вышли. А ты, дурень, заплатишь. Ещё и прибавишь сверху, потому что человек старался. Эх, разоришься ты, Сашка… Поместье с молотка пойдёт, а сам в долговую яму угодишь. Или на каторгу. Как только тебя с твоими махинациями прижмут. Деньги-то у тебя, небось, нечестные. Кто станет честно заработанные деньги крестьянам раздавать?

Она подвинула ко мне миску.

— Картошку бери. Хорошая, разваристая — как пирожное. Укропом только посыпь да масла не жалей.

От обвинений до заботы у тётушки всегда было одно мгновенье, я давно к этому привык и абсолютно не удивлялся.

Я положил себе картошки и принялся объяснять. Рассказал, что поместье понемногу начинает приносить доход, что мы расширили кузницу, запустили мельницу, готовили к запуску варницу… Работы было столько, что свободных рук не хватало, а мужики за деньги трудились куда охотнее, чем из-под палки.

Говорить о том, что большую часть денег принесло истребление орды мертвяков и торговля изобретениями я, конечно же, не стал — не думаю, что встретил бы одобрение своих затей. Про постоялый двор и трактир тоже пока помалкивал, потому как сам ещё не был уверен в том, что из этой затеи что-то выгорит.

Тётушка выслушала, не перебивая, но выражение её лица становилось всё мрачнее.

— Варницу он запускает, — проскрипела, наконец, она. — Значит, сперва ты раздал деньги мужикам, а на оставшиеся решил варить селитру. Дальше будет порох, потом что-нибудь взорвётся, и мне сообщат, что от моего племянника остался один сапог. Скажи мне, зачем понадобилось ехать в такую даль, чтобы окончательно себя погубить? Ты мог сделать это и в Петербурге, у тебя прекрасно получалось.

— Вообще-то вы сами настояли, чтобы я отправился в поместье, — заметил я.

— Потому что если бы ты не поехал в поместье, тебе пришлось бы ехать на каторгу, — отрезала тётка. — Я настояла, чтобы ты вступил во владение, навёл порядок и начал жить как приличный человек. Я не говорила тебе селиться среди болот, освобождать крестьян от оброка и строить пороховые заводы. Это ты уже сам придумал. Ты всегда что-нибудь придумываешь, а потом окружающие вынуждены расхлёбывать последствия. Селёдку попробуй. Дуняша её два дня мариновала, а ты даже не притронулся.

Она сама переложила мне на тарелку кусок селёдки, добавила лука и придвинула хлеб.

— Нечестные деньги у тебя откуда? — пристально посмотрела она на меня.