Книга Год 1995-й. Русский Ренессанс, страница 101 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

И вот через открытый портал мы шагнули в тихий переулок по соседству с нужным нам домом и вдохнули чистый, практически деревенский воздух, лишь слегка приправленный запахом дымка из топящихся уже кое-где печей. К тому же сегодня тут суббота и помимо печей почти в каждом дворе дополнительно дымят еще и бани. Баня в субботу неотъемлемая потребность для русского человека и дело тут даже не в отсутствии душа и ванны, а в традиции. Однако топят тут дровами, а не углем, поэтому запах дыма из труб скорее пикантный, а не удушливый как было бы в похожем германском или британском городке. Приходилось, знаете ли, обонять и то и другое.

В Клину двадцать первого века я никогда не бывал, но как доложила энергооболочка, дом в котором с тридцать восьмого по сорок первый год проживал Аркадий Гайдар, в этом районе оказался чуть ли не единственным, уцелевшим из застройки сороковых годов. Во-первых, в Основном Потоке по районному городу Клину сначала прокатилась война и на излете своего наступления на Москву немцы даже три недели оккупировали райцентр и его окрестности, а потом в нашей истории случился волюнтарист Никитка с его бзиком на поголовной урбанизации. Вот только дом, к тому времени уже превратившийся в музей легендарного советского писателя, трогать было чревато, поэтому бревенчатая изба в три окна на кирпичном фундаменте сохранилась до наших дней почти в первозданном виде, в то время как все ее соседки безвозвратно канули в Лету*.

Примечание авторов: * на германском аэрофотоснимке города Клина от сорок первого года видно, что почти весь город Клин был застроен похожими одноэтажными деревянными домами.

Однако в этом мире и немцы до Москвы не дошли, и мизерабль Никитка пустил себе пулю в висок, дабы избежать форсированного потрошения в ведомстве Лаврентия Павловича. Поэтому хочется надеяться, что хотя бы тут исторические российские города будут развиваться более сбалансированным образом, чтобы прогрессивная новизна не подавляла, а лишь оттеняла седую старину, ибо народ утративший память о прошлом вместе с ней теряет и возможность формировать свое будущее. Оторванные от корней безродные манкурты (вроде Горбачева и Ельцина), воспитанные в эпоху хрущевской «оттепели», поколение спустя выбились в самое набольшее начальство и натворили такого, что нормальному человеку даже не придет в голову. Это они, не задумываясь, отреклись от былых коммунистических идеалов, жгли на камеру партбилеты и попутно вдребезги разнесли породившую их страну.

А их преемники и последователи пошли еще дальше, утверждая, что Россия это не тысячелетнее государство, своими истоками имеющее ярла Рюрика, Киевскую Русь и Куликовскую битву, а совсем недавнее образование, зачатое в августовской смуте девяносто первого года и рожденное на пьяной воровской сходке в Вискулях. Такое им и на части разобрать было не жалко, чтобы этими частями по отдельности, хоть тушкой, хоть чучелком, войти в просвещенную Европу. Смердяковщина, как она есть, порожденная безудержным перманентным троцкизмом-волюнтаризмом. Помнится, месье Бронштейн тоже мнил Россию, только как запал для перманентной Мировой Революции, и, исполнив эту роль, страна и народ должны были исчезнуть без следа. Да, чем ближе я подхожу к своему родному времени, чем отчетливей вижу причины нашей национальной катастрофы девяностых годов, тем большие усилия мне требуются для того, чтобы не сорваться и сгоряча не наломать дров, воздвигая курганы из отрубленных голов. Зато тут, в Советском Союзе, спасенном мною от нашествия германских нацистов, посреди города, который не обратился в руины после жестоких боев, я чувствую, что все тогда сделал правильно и совесть моя при этом кристально чиста. Люди, которые в Основном Потоке сгинули, не оставив потомства, тут продолжат жить-поживать и добра наживать, делая свою Советскую Родину все краше и сильнее.