Книга Год 1991-й. Беловежская Голгофа, страница 36 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

— Добрый день, мистер Буш, — говорит Серегин по-английски с добротным оксфордским выговором. — Для вас пока еще добрый. Мистер Ельцин арестован, и в ближайшее время предстанет перед судом по обвинению в государственной измене. И не он один. Все хорошее для этих людей закончилось раз и навсегда, впереди только мрак и скрежет зубовный.

— Кто вы такой? — кричит в ответ Джордж Буш. — Я хочу знать, с кем я разговариваю!

— Для вас я Бич Божий, — отвечает Серегин. — Это я растоптал ваших сукиных детей в Пакистане, а потом тщательно обтер об землю подошвы сапог от налипшей дряни. Если вздумаете встать у меня на пути, то я выверну наизнанку и вас, и вашу Америку. Точнее, не так. Американские города продолжат стоять как стояли, и простые американские граждане, натерпевшись большого, но недолгого страха, вернутся к обычной жизни, а вот хозяева жизни: министры, сенаторы, конгрессмены, генералы, губернаторы и финансовые спекулянты — толпами побредут по унылому и бесконечному адскому этапу. Я такое умею. Только вот есть у меня сведения, что если уничтожить вашу государственную власть, то сразу же внутри американцев проснутся демоны, и тогда праздник непослушания, что творится сейчас в Пакистане, покажется лишь веселой забавой. Дикий Запад никуда не делся, он внутри вас, имейте это в виду, мистер Буш.

Сказав это, Серегин вешает трубку, не дождавшись ответа собеседника, осматривается по сторонам, и лицо его искажает жестокая усмешка.

— Ну что, граждане иуды, заговорщики, алкоголики и тунеядцы, допрыгались? — с иронией спрашивает он. — Умели грешить, умейте и ответ держать.

В ответ откуда-то снизу сдавленный голос произнес на довольно хорошем русском языке, лишь с небольшими следами английского акцента:

— Я американский гражданин, и требую немедленно меня освободить!

— О! — обрадовался Серегин. — На ловца и зверь бежит! Товарищ Бергман, корреспондентов пустить в потрошение ментоскопом в первую очередь. Среди этих шакалов новостного фронта могут оказаться преинтереснейшие экземпляры с двойным, а то и тройным дном.

— Я Вас понимаю, товарищ командующий, — ответила начальник имперской Службы Безопасности. — Все будет сделано в лучшем виде.

Если с самого начала люди полковника Коломийцева собирали и уносили через порталы только видеокамеры и фотоаппараты (заснятые ими кадры следует приобщить к делу), то теперь они принялись поднимать с пола самих корреспондентов и с завернутыми за спину руками выводить на «Неумолимый». И с ними же ушла Бригитта Бергман за номером два. Ей этих деятелей и работать. Остались только непосредственные участники процесса, Серегин, Кобра, Самые Старшие Братья, старшая Бригитта Бергман, местные товарищи, а также бойцы и воительницы из бригады полковник Коломийцева. В воздухе гадостно воняло дерьмом: кто-то из задержанных от испуга не смог сдержать естественных реакций своего тела.

— Ну вот, Дмитрий Тимофеевич, как оно бывает, если умеючи, — сказал Серегин, — а вы войска в Москву вводили, публику танками пугали. Танк — он вообще инструмент узкого применения, и на городских улицах, если это не Парад Победы, ему делать нечего.

— Да, Сергей Сергеевич, — ответил маршал Язов, — быстро это у вас получилось. Сразу видны большой опыт и талант.

Услышав этот голос, Борис Ельцин повернул голову, и лицо его исказила гримаса ужаса и злобы. О том, что арестованные по «делу ГКЧП» высокопоставленные деятели свергнутого советского режима необъяснимым образом исчезли из своих камер, ему еще не доложили. Банально побоялись. История та пахла мистикой вперемешку с фантастикой, и местному тюремному начальству гораздо проще было предположить заговор и предательство среди своих, а это такая интересная игра, в которой по сценарию сначала требуется найти козла отпущения, а уже потом докладывать «наверх». В противном случае недолго и загреметь под фанфары, заняв места подследственных в освободившихся камерах. Пока местные волки решали, кого из них бросят на заклание, наступил момент истины, и все это стало неважно.