Онлайн книга «Год 1914-й. До первого листопада»
|
С русской стороны почти семьдесят процентов рядового состава – крестьянские парни. Две трети из них не умеют ни читать, ни писать, почти половина в гражданской жизни мясо ели только по праздникам. Оказавшись в Тридесятом царстве, они ведут себя с благоговением, как в храме, медицинский персонал, несмотря на весьма срамной вид этих остроухих девиц, за ляжки не щиплют и по любому поводу не гогочут. Не то, понимаешь, воспитание. Большинство из этих парней вернутся в строй своих полков всего за несколько дней, но память о посещении этого места сохранят на всю оставшуюся жизнь… А не меньше трети (а не какие-то два-три процента) услышат Призыв и пойдут со мной по мирам вершить справедливость. — Вот, – сказал я Ильичу, после того как привел того в помещения подземных купален, – это ваша нива, и вам ее пахать. Через этот госпиталь в ближайшее время пройдет еще немало русских солдат. Большевизация армии должна начинаться не с громких речей ораторов на митингах, а с тихой каждодневной работы с контингентом. Письмо там домой написать для неграмотного, тихо побеседовать о смысле и причинах этой войны, напомнить о том, что русскому народу она не нужна – но его участие в ней неизбежно, ибо самый добрый германский помещик будет стократ хуже самого злого русского барина. Проверено историей. Товарищ Ленин, прищурившись, осмотрел бескрайние ряды ванн, исчезающие в мерцающем тумане, торчащие из них стриженые головы, занимающихся своими делами санитарок из бывших мясных, и негромко сказал: — И ведь хочется с вами поспогить, товагищ Сегегин, а не получается, ибо все сказанные вами слова сбываются с неумолимостью закона всемирного тяготения. Обещали, что империалистические державы в самое ближайшее время развяжут общеевропейскую войну, и вот вам, пожалуйста – война. Обещали, что будете лечить у себя русских раненых – лечите, и как я понимаю, потоку этому не будет ни конца, ни края. И если вы обещаете, что Революция придет в этот миг не в яростном реве голодных народных масс, а тихой поступью дворцового переворота, то в это я тоже не могу не верить. Одного только я не могу понять, почему вы призываете нас работать с русскими солдатами, но совершенно игнорируете пролетариев германского происхождения? — Пролетарий – так сказать, в классической марксистской интерпретации – это не просто человек неимущий или малоимущий, – скептически хмыкнул я. – Настоящий пролетарий еще должен быть способен к солидарному коллективному действию ради достижения всеобщей справедливости. На начальном этапе борьбы за права рабочего класса этими действиями могут быть стачки и демонстрации, в период сложившейся революционной ситуации – вооруженное восстание народных масс, после победы революции – защита социалистического отечества… — В общем, все верно, – сказал Ильич. – Но к чему вы это сказали? — А к тому, – ответил я, – что таких пролетариев в массе германских пленных абсолютное меньшинство. Те, что есть, услышат Призыв и без всяких дополнительных усилий с нашей стороны встанут под мои священные красные знамена, а остальные… Остальные являются просто социальными эгоистами, которые, не имея за душой ничего, способны выйти на демонстрацию с требованием повышения заработной платы, но при первой же возможности с легкостью перейдут в класс помещиков и буржуазии. И, более того, они воспримут такой переход как должное, ибо, по их убеждениям, справедливо – это когда хорошо только им, а на остальных таким людям плевать. Большинство из них считают этот мир несправедливым только потому, что им в нем отведена роль угнетенных, а не угнетателей. Я их такими вижу при помощи своих особых способностей, и вы примите этот факт на веру. |