Книга Оперативное вмешательство, страница 104 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Я мысленно произнесла формулу инициации заклинания, щелкнула пальцами, и стала ждать результата, который не замедлил воспоследовать.

— Что же вы молчите, Петр Моисеевич? – немного визгливым истеричным голосом (что как раз и говорило о начале действия заклинания) спросил Гапон. – Неужели в моем доме вам грозила какая-нибудь опасность, что вы притащили в своем кармане этакую пакость?

— Вы, Георгий Аполлонович, сами по себе опасность, – стараясь оставаться в рамках сдержанности, ответил Рутенберг. – Неужели вы думали, что я не знал о ваших отношениях с департаментом полиции, а следовательно, не подозревал, что на вашей квартире меня может ожидать попытка ареста?

— Мое сотрудничество с департаментом полиции – явление чисто формальное! – взвизгнул в ответ Гапон. – И вы знали о нем с самого начала! Я никогда никого не выдавал и не собирался выдавать, связь с господами Зубатовым и Лопухиным нужна мне была только для того, чтобы они не мешали мне бороться с проклятым самодержавием.

— Так почему вы вдруг отказались от давно задуманного массового выступления? – парировал Рутенберг, под действием заклинания позабывший о том, где находится. – Сейчас, когда все уже готово вы вдруг отказались выводить свое Собрание на улицы, чтобы потребовать от нового царя, пока его власть слаба, выполнить наши бескомпромиссные требования по ограничению царской власти. Неужели вы думаете, что я не знаю, что от господ Витте и Лопухина к вам пришла команда на время свернуть всякую активную деятельность?

— Неужели вы не знали, что Витте и Лопухин тут ни при чем? – сказал Гапон. – Против выступления оказалась большая часть рабочих, надеющихся, что новый царь сам даст им все положенное, без всякой борьбы. Я бы повел за собой людей под пули и нагайки, да только никто за мной не пойдет. Слишком сильна в народе вера в доброго царя-батюшку, который снизойдет к их нуждам и без того, чтобы тыкать в него палкой.

— О, как я ненавижу всех вас, трусливых и подлых гоев! – заорал в ответ Рутенберг. – При малейшем признаке опасности или намеке на доброту власти тут же отказывающихся от борьбы! Я знал, что так может получиться, и поэтому, при неудаче нашего последнего разговора, задумал убить вас, вашу жену и ребенка, чтобы обвинить в этом проклятых царских палачей – и вон тогда народная ярость всколыхнула бы Петербург! Иисус Навин, завоевывая Палестину бросил под пилы и молотки весь тот нечестивый народ, закосневший в идолопоклонстве и разных пороках, включая женщин и детей, и мы будем должны поступить с вами также! Вся ваша страна должна стать нашей Обетованной землей. Будь вы все прокляты, нечистые гойские свиньи! Тьфу!

Рутенберг плюнул, и этот плевок повис на бороде у Гапона.

— Сами вы, мерзкие жиды^[14], палачи и нечистые свиньи! – взвизгнул тот. – Если бы не указания так ненавидимого вами господина Лопухина я бы не подошел к вам и на пушечный выстрел! Вы должны были помочь нам поколебать нынешнюю власть и убить царя, а уж потом мы бы поступили с вами так, как вы того заслуживаете! Погром в Кишиневе должен был показаться вам легкой забавой. Тьфу на вас в ответ!

Встречный плевок Гапона прилетел Рутенбергу прямо в глаз, после чего тот встряхнул головой, будто конь – и оба бывших подельника, тяжело дыша, уставились друг на друга ненавидящими взглядами.