Книга За точкой невозврата, страница 65 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

В ту же ночь она была у меня в комнате. Я прекрасно знал, что сильно рискую, но просто обезумел от желания обладать ею. Она тряслась, но при этом смотрела на меня ласково, прекрасно все понимая. Я налил ей вина и предложил поесть. Она не отказалась. Потом налил еще. Я хотел, чтобы она стала томной, податливой. Так и случилось. Она разрумянилась и улыбнулась мне. Сняла косынку с головы и вытащила из волос шпильки… О, это было восхитительно!

Я сказал, чтобы она разделась. Она красиво это делала, маленькая еврейская сучка. Расстегнув рубашку, я наблюдал за ней, откинувшись на стуле. На вид ей было около двадцати лет, тело ее было сочным, свежим, чуть смуглым. Пышные волосы падали ей на плечи, и темные соски соблазнительно-невинно торчали вверх…

Всю ночь я не мог насытиться плотскими утехами с «юде». Осознание запретности этого действия делало наслаждение еще более насыщенным. Она оказалась страстной штучкой. Она шептала мне что-то… О том, что у меня красивое тело, что я нравлюсь ей… Меня раззадоривали ее слова, и я сам удивлялся своей неутомимости. Впрочем, я допускаю мысль, что она притворялась – возможно, ей просто не хотелось попасть в партию тех, кого предстоял умертвить… Но это не имело особого значения.

Это приключение необычайно взбодрило меня и помогло преодолеть боль от потери жены. Я не считал произошедшее предательством по отношению к памяти Луизы, ведь евреи – это не люди.

Она еще несколько раз приходила ко мне. Но потом получилось так, что ее отправили в газовую камеру… Я ничего не мог с этим поделать. Слишком явственно вмешиваться в решения начальства было опасно. Легче было найти новую игрушку. И я находил… Все эти еврейские кошечки были покорными, и каждая была по-своему хороша. Но я понимал, что хожу по лезвию ножа. Стоило кому-то прознать о моих шашнях с «юде» – и карьере конец, разжалуют и отправят на Восточный фронт. Однако ничего не мог с собой поделать. Немки, которых достаточно много работало в нашем лагере, меня не интересовали, хотя некоторые из них довольно откровенно давали понять, что не против интрижки со мной. Еще бы! У меня всегда водились деньги благодаря кое-каким делишкам, я старался выглядеть привлекательно, пользовался дорогим одеколоном. Кое-кто, правда, намекал, что я слишком много пью. Но не пить у меня не получалось, потому что, будучи трезвым, я был абсолютно апатичен и ни на что не способен – не было ни сил, ни энергии, лишь глухая тоска. Но стоило алкоголю попасть ко мне внутрь – и мир начинал казаться довольно уютным местом.

Однако, засыпая, я попадал в самый настоящий ад. Там осознание (точнее, предчувствие) неизбежного наказания подводило меня к пониманию того, что деяния наши ужасны. В своих смутных видениях я, жалкий и поверженный, пытался оправдываться. Да, наши дела ужасны – но что ж было поделать? Все это мы делали во славу любимой Германии, ради величия нашей нации. Мы хотели порядка, хотели научить унтерменшей жить правильно. Ну и что, что для этого их количество надо было существенно сократить. Они должны были понять одну священную истину: что наша Германия – превыше всего. Те из них, кому мы позволили бы существовать, могли бы быть вполне счастливы, служа великому Третьему Рейху. Но эти бестолковые славяне невосприимчивы к священным истинам и не желают признавать свое место в истории.