Книга Яд минувшего, страница 246 – Вера Камша

Потом мы уехали, сперва – в Сакаци, затем – в Талиг. Все понеслось, как с горы, но я знал, что люблю, а меня не любят. Знал, пока мы не встретились, нет, не так! Пока она не увидела Альдо и не пошла за ним… Мне хотелось ее схватить, запереть, отправить назад, но не из ревности. Все умерло, мне даже сны больше не снятся!

— Бедный… – кому она говорит: ему, себе, Создателю? – И девочка эта бедная… Потерять тебя – это несчастье. Это страшней, чем влюбиться в тень. Приведи ее ко мне… Я еще не монахиня, я могу взять подругу.

— Мэллица не пойдет, она у Альдо… То есть в апартаментах принцессы. Альдо так проще скрывать бегство Матильды.

— Матильда Ракан бежала? – задумчиво произнесла Катарина. – Это конец… Если не выдерживает материнская любовь, значит, человек больше чем умер. О мертвых плачут, а бегут – от выходцев.

— Матильда не мать, – зачем-то напомнил Эпинэ, – а бабушка.

— Это еще страшнее, – Катари зябко передернула плечами. – Расскажи мне про суд, только правду. В чем его обвиняют?

Можно спросить «кого», но зачем притворяться?

— Во всем, – слова сорвались с языка сами, и как же глупо они прозвучали, но Катарина, кажется, поняла.

— Меня тоже обвиняли во всем, – женщина почти улыбнулась, – от государственной измены до адюльтера с оруженосцами. Забыли лишь то, в чем я и впрямь виновна.

То есть связь с Алвой. Манрики трогать Ворона побоялись, но Альдо ему Катарину припомнит.

— Робер, – кузина отложила четки и сложила руки на коленях, – расскажи мне все. Я знаю больше, чем ты думаешь, и я, став королевой, поумнела. Не сразу, конечно, но я была достаточно одинока, чтоб научиться думать.

— Прокурор извел очень много бумаги, я насилу прочел, – шутка не удалась, но он Иноходец, а не граф Медуза. – Главные обвинения связаны с покушением на короля и его слуг, потом идет убийство епископа Оноре, Октавианская ночь, заговор против всех Людей Чести и всякая ерунда.

— Будь мои братья живы, – голосок Катари дрожал, но глаза смотрели твердо, – я бы молчала… Я… очень виновата перед Рокэ. То, что я скажу, его не спасет, но можно доказать, что братья знали об Октавианской ночи и ждали ее.

— Ты уверена? – Неужели она решилась пойти в суд? Но ее нельзя туда пускать! Алву не спасти, по крайней мере не спасти правдой.

— Когда их отпустили, Иорам проговорился, – женщина судорожно вздохнула. – Я дала ему пощечину, первую пощечину в моей жизни… Я ударила его как… королева, потерявшая подданных.

А ведь она может ударить. Без криков, слез, оскорблений. Молча, поджав губы.

— Если тебе трудно говорить, не говори. Дело прошлое.

Она покачала головой:

— У нас нет прошлых дел, кузен. У простых людей есть, а наше прошлое – это сегодняшняя беда. Я дала себя уговорить, я молчала и молилась, а теперь почти поздно.

— Ты хотела что-то рассказать.

— Да. Ты помнишь мэтра Капотту?

— Капотту… Что-то знакомое. Нет, не помню.

— Ментор из Академии. Его взяли для братьев, он учил их описательным наукам, а я подслушивала. Мэтр Горацио говорил, что читающий проживает тысячу жизней и становится бессмертным. Ги с Иорамом из него веревки вили, а он их любил, особенно Иорама.

Когда мы уехали из Гайярэ, Капотта поселился в Олларии, где-то у Конских ворот. Именно у него Иорам перед погромами спрятал ценности.